Она стоит на белой башне с мечом в руке. «Ты принадлежишь мне, – шепчет меч. – Ты – моя, и я – твой».

Но это неправда. По крайней мере, она думает, что это неправда. Однако в это нужно поверить на какое-то время. Союз с мечом делает ее гораздо сильнее…

С ним она может вернуться в земли живых и предаться разрушению.

Она выдыхает, прикрывает глаза и прислушивается к мечу.

Только одну галочку. Потому что эта жирная галочка помогала ей справиться с презрением и бессильной яростью. Они накапливались, а она их выплескивала в одно мелкое движение, процарапывание кончиком пера мягкой податливой бумаги. А выплескивать приходилось многое, ибо самым милым во всех заседаниях активных граждан Мирграда было то, что ее поливали дерьмом, не скрывая презрения, и даже открыто угрожали, причем в полный голос и не стесняясь.

А сейчас Мулагеш сидит на балконе Вуртьястанских галерей, ратуши этого полиса, и наблюдает за собранием племенных вождей. Надо признать, что ее мирградские мучения были детской игрой в крысу по сравнению с этим…

Мулагеш изумленно смотрит, как пожилой бородатый мужчина с красной татуировкой вокруг шеи встает со скамьи, напускает на себя горестный вид и орет:

– Я положу эти смерти к ногам клана Орсков! Я хочу снять с их плеч и шей груз этих смертей!

В ответ половина зала орет, улюлюкает, выкрикивая угрозы в его адрес.

Бисвал сидит за столом лицом к собранию. Он устало трет виски:

– Мистер Иска, вам уже два раза указывали на то, что Положение смертей не включено в повестку дня этого собрания. Прошу вас сесть.

– В этом зале рядом со мной сидят преступники и убийцы! Как они познают вину в таком случае? – орет бородач. – Неужто имена моих братьев, сестер и детей, неправедно убитых, должны быть преданы забвению и стать пеплом на ветру?

В ответ снова несутся вопли и улюлюканье. Мулагеш прищуривается, разглядывая предводителей племен. Все как на подбор худющие, истощенные голодом люди в меховых грубых одеждах, на шее у каждого яркая татуировка с затейливым рисунком. Кстати, она видит среди них несколько женщин. И это воистину удивительно: в Мирграде женщинам запрещалось все, кроме как рожать детей – в больших количествах и часто.

С другой стороны, Вуртья не потерпела бы такого у себя во владениях.

– Конкретные имена не будут здесь озвучиваться, – устало говорит Бисвал. – Ни тех, кто жив, ни тех, кто умер. Мы пришли насчет этого к соглашению три заседания назад. Могли бы перейти к первому пункту нашей повестки? – И он поднимает листок бумаги: – Убийства в Пошоке. Форт Тинадеши запрашивает вашу помощь в этом деле.

– Это все Тернопины! Это они всех поубивали! – орет женщина с дальней скамьи. – Мясники они, воры и лгуны!

Галереи тут же наполняются воплями – все обвиняют всех. Мулагеш закатывает глаза:

– Ох, во имя…

Пока Бисвал всех успокаивает, Мулагеш рассматривает странную фигуру слева от себя: маленькую, похожую на мышку континентку лет под тридцать, с большими темными глазами и безвольным ртом. Одежда на ней болтается, словно женщина надела вещи на три размера больше. Она сидит сгорбившись и явно желает поджать ноги, втиснуться в спинку кресла и исчезнуть. Женщина что-то с бешеной скоростью записывает на большом листе бумаги, ее пальцы и запястья перепачканы чернилами.