Ты вырастешь Золотым.

Предатель.

Слабак.

Недоносок.

Маленькая жёлтая звезда.

Жив – свети.

Мальчик подошёл к легенде. Он не ошибся в первую ужасную минуту: она не дышала. Серость разливалась по впалым щекам, а шрамы блекли. В воздухе догорали образы.

Мальчик наклонился, взял её за руку и сомкнул безвольные пальцы на красном стекле кулона. Потом приблизился к Каре и с силой – недовольно задёргались жёсткие лапки – отодрал от кольчуги круглый медальон. Тот, ставший теперь похожим на гадкого навозного жука, в отместку укусил его, шлёпнулся, но внизу его нашла и придавила нога. В песке остались только серые обломки и немного синего стекла. Слабое свечение начало возрождаться вокруг груди Кары; кажется, она даже повела головой, но пятно мерцающей сажи у ключиц никуда не исчезло, наоборот, стало больше.

Мальчик развернулся и побежал прочь.

Тысячи голосов стонали в его сердце.

Я видел, как Смерть и легенда лежат рядом на остывшем ночном песке под мириадами движущихся и застывших звёзд. Все звёзды смотрели – скорбно и испуганно, но никто из небесного народа не мог спуститься на помощь. И они смотрели, и горевали по сестре, и бросали вниз свой далёкий свет. А чёрные легионы молчали.

Всё складывалось так, как и нужно.

Память двоих. Враги

Он действительно научился: когда ледяной свет обжёг щеку, Ширкух это понял. Созвездия, покрывающие кожу Санкти, сияли так, что было больно смотреть. Ещё больнее – думать. Слышать.

– Ненавижу.

Но он не отступился, не сразу, снова сделал то, чего не делал никогда, – попытался быть благоразумным. Спросил в третий, а может, бессчётный раз:

– С чего ты решил, что она полюбит тебя? С чего ты решил рискнуть ради этого всем миром, который она может разрушить, упав? Ведь ты…

Готов был погибнуть, сражаясь. Ты рос, чтобы погибнуть за мир, как и я. Ты…

Вспышка заставила подавиться, закашляться, но не замолчать.

– Ты не знаешь её. Ты не слышал её голоса и смеха.

Новую вспышку он вернул – крупицами колючего хрустального песка. Санкти отступил, заслоняясь широким рукавом, осыпая песок осколками.

– Пойми. – Тише, мягче. – Ты видел только звёздное сияние. Ты даже не знаешь, может ли она вообще любить, может ли…

Новая вспышка – плеть. Подрубила ноги, рассекла лицо, ударила в грудь. Сколько злости… почему? Пол был ледяной, мозаичный, и уродливые твари оскалились из цветных фрагментов, выпили хлынувшую кровь. Ширкух не мог встать, только обернулся, сплёвывая солёное, алое. Санкти стоял над ним. Глаза были как чёрные пропасти меж «друг» и «враг».

– Может. – Задрожали в кривой улыбке губы. – Я знаю. Я видел.

– Видел?..

Почему так смотрит? Почему?

– Санкти. – Сама слабо потянулась рука. – Подожди. Хорошо, да, я её не знаю, а ты знаешь, ведь ты такой мудрый, а я дурак, но…

«Но что делать, когда мудрым окажусь вдруг я, а дураком – ты? Как собрать из осколков твоё сердце? Как поступить с красавицей, чей портрет ты носишь на груди, а душу – в своей одержимой душе? Нет. Нет. Не бывать. Хотя бы один мир из двух – большой, что меж трёх морей, или маленький, в котором мы двое были неразделимы, – не уцелеет, когда нога поганой звезды коснётся земли».

– Я согласен, – шепнул он вслух. – Давай, повтори заклинание, Санкти. Давай, я помогу. Но будет по-моему: она погубит нас всех своим светом или погубит лишь тебя, отвергнув. И клянусь, что бы из этого ни случилось, я сразу убью её.