Вскинулась тонкая бледная рука, но рука Ширкуха, просившая помощи, прощения и мира, поднялась раньше. Он не хотел. Но все силы, всё чародейство мира, огонь и море, кости и пески, травы и ветры – рванулись из сердцевины ладони на его защиту. С его болью.

Санкти просто упал, на теле не было ран. Только больше не светились созвездия на коже. Волосы скрыли лицо, а звери, мозаичные звери, снова пили кровь.

– Санкти…

Ни пульса, ни дыхания – так показалось. Ширкух не знал, что ещё ненадолго они вернутся. Ровно на одну месть.

– Проклятая… тварь.

Он прошептал это, глядя в небо, ища там одну-единственную, ту самую белую звезду, которая была для него неотличима от прочих. И вылетел из башни прочь.

16. Ночная кобыла

Казалось, он стоит на месте, и только сама пустыня, как огромная разомлевшая ящерица, выползает из-под ног. И всё же – по тому, как мельтешили звёзды и дрожала Небесная Мать, – было ясно, что он движется; равно как и по тому, сколь невыносимыми становились крики и мольбы. Напирали со всех сторон, поднимались изнутри сухой рвотой, сдавливали уши.

Мальчик бежал очень долго, потом упал. Его вырвало кровавым песком, и он услышал собственное сердце уже не только в груди, но и под ладонями. Он на месте. Там, где всё началось. Там, где Кара нашла его, когда он не знал ещё, насколько она чудесна и чудовищна.

Здесь и только здесь всё могло кончиться.

– Город-на-Холмах…

Материк стоял за его спиной, сложив у груди смуглые руки. Он был в тюрбане, но уже не напоминал отражение – свой тюрбан мальчик давно потерял, как потерял и рассудок, и волю, и мужество. В глазах опять защипало, губы задрожали. Нет, нельзя!

– Помог тебе мой совет?

Мальчик не ответил. Отвернулся и стал разрывать песок.

Он делал это быстро и неуклюже, как собака, ищущая или прячущая косточку, а песок осыпался обратно в пока ещё крошечную ямку. Но мальчик продолжал копать, ощущая, как сохнут пальцы, как песчинки лезут под короткие ногти, как ледяные крупицы взметаются от каждого движения.

– Зачем ты делаешь это? – Материк подошёл ближе и принял прежнюю позу, безмятежно улыбаясь. – Что-то ищешь?

Мальчик продолжал копать, пробиваясь к своим глубоко похороненным стенам, в безумии, но всё более осознанно: аккуратно, горстями швыряя песок в одну сторону, чтобы точно знать, сколько ушло.

– Глупец.

Мальчик не поворачивался. Вспоминал Кару – как под мостом она рвала траву, чтобы набросать им с Рикой по лежанке, а себе – целый стог. Пальцы жгло и начинало сводить, но он не останавливался. Яма ширилась. Это видно было по вырастающей рядом горе.

– Тебе нужно было просто раздавить подвеску, – не отставал Материк. – Ты не сделал этого?

Песок сыпался слева, вытягивался в небольшой бархан; свет Небесной Матери блестел на нём.

– Отвечай.

При каждом прикосновении он снова слышал – свои голоса, ветры, песчинки. Этот звук был почти непрерывным, не менял тона и громкости. Яма становилась всё глубже.

– Отвечай мне, сумасшедший.

Он не размыкал губ – только кусал их, слизывал кровь, снова кусал. Тогда Материк бесцеремонно обошёл его сбоку и ногой столкнул груду песка обратно в яму. Лениво. Молча. Снова скрестил на груди руки, осклабился и хмыкнул с вызовом.

Мальчик так же молча вскочил и ударил его.

Он не полез за кинжалом, а меч Кары оставил там же, где её саму. Это была обычная мальчишеская драка, в которой оба они кубарем покатились по песку, мутузя друг друга куда придётся, хватая за уши и за волосы, визжа и царапаясь. Перед глазами плясали цветные пятна, мальчику разбили губу и нос, зато противнику он, кажется, выбил левый верхний клык, и расшитый тюрбан сполз, превратился в замызганную тряпку.