— Это откуда у тебя? — спросил он, нахмурившись.

— Ну, как, нравятся? — Ленка покрутила головой, демонстрируя искристый блеск новых сережек. — Эльза дала поносить. А я ей отдала свои, те, листочками. Ты же знаешь, как ей трудно жить одной, не до золота. А так будем с ней меняться, и вроде каждую неделю в чем-то новом, да и бабы на ее работе пусть сдохнут от удивления.

Алексей только поморщился. Ему очень не нравилась эта Эльза Назарова, новая подружка Лены из торговых работников центрального универмага. Высокая, с невероятной копной взбитых курчавых волос, кошачьими глазами и походкой, претендующей на подиум, она раздражала его бесконечными разговорами про шмотки, бабки, баксы и тачки. Ремизов чувствовал, что она не прочь ему отдаться, но он не любил жгучих брюнеток, и Эльза только злила его своими ужимками и слишком ярким, безвкусным гримом. А она так и вилась вокруг Алексея, якобы случайно демонстрируя то ножку повыше мини-юбки, то еще что-нибудь особо интересное. По этим косвенным признакам Ремизов понял, что Елена не делала секрета из своей интимной жизни и теперь ее подружку снедала зависть.

Вскоре в доме появились цепочка и перстень, еще одни серьги. Затем Алексей перестал обращать внимание на все эти побрякушки. И только когда Шалимов показал Алексею золотую цепочку в футляре, найденную на столике рядом с мертвой парочкой, Ремизов понял, что за золото носила его жена. Действительно, при обыске среди бумаг и документов Елены нашли аккуратно собранные бирочки на все эти драгоценности. И вот теперь странное заявление нового следователя. А Годованюк продолжал: — Вот заявление гражданки Эльзы Ивановны Назаровой, что все эти вещи принадлежат ей. Она их опознала и уже забрала.

"Сучка!" — невежливо подумал о подружке жены Ремизов. А следователь продолжал давить.

— Так что хотите вы, или не хотите, но вам придется сознаться в совершенном преступлении.

"Ну, как же, облезешь!" — зло подумал лейтенант, с ненавистью разглядывая следователя. Тот встал, чтобы достать из шкафа чистые листы бумаги. При высоком росте, под стать Ремизову, следователь был болезненно тучен, поэтому производил отталкивающее впечатление.

Следователь промучился с Ремизовым еще два часа, но безрезультатно. Алексей словно замкнулся в невидимую броню, и только холодно смотрел на следователя. Наконец тот сдался и велел увести лейтенанта. Глядя на мощную спину Алексея, Годованюк испытал мучительное желание подойти и со всей силы ударить этого упрямого осла по почкам. У него даже сжались кулаки, такие маленькие по сравнению с ручищами лейтенанта. С трудом, подавив в себе зверя, Годованюк поморщился, приложил ладонь к печени и полез в стол, где лежала коробочка «Карсила». Приняв таблетку, он подумал: "Пожалуй, этого бить нельзя, может сорваться. Но все равно я его дожму. Дня через три".

Он поднял телефон, и, набрав короткий номер местного коммутатора, спросил: — Гомула там у вас? Пусть подойдёт к Годованюку, в прокуратуру. Да, срочно.

Через пятнадцать минут к нему в кабинет зашел рослый, чуть полноватый мужчина лет тридцати в штатском. Старший оперуполномоченый уголовного розыска Николай Ильич Гомула был чуть ли не единственным другом Годованюка.

— Чего вызвал? — спросил он, пожимая руку следователя.

— Да, садись, не на ногах. На, глянь сначала, что мне Бизон подарил на день рождения.

Годованюк показал свою руку с объёмным циферблатом часов.

— Тайвань? — спросил опер.