– А ты, Йовхен, сам-то ты, что увидел?

Иов отыскал глазами эту женщину. Она курила длинную трубку. На коленях у нее сидела девочка. Из-под насмешливой улыбки матери на Иова вдруг поднялся небесно-голубой взгляд дочери, и он прочитал в нем обещание вечности.

– Между тем, первым мгновением, когда двери открылись, – начал он, возвращая малышке ее взгляд, – и последним, когда проектор заклинило, прошло тридцать семь секунд… Тридцать семь, – повторил он, делая вид, что считает на пальцах, чтобы девочка поняла.

Внезапное волнение заставило его прерваться, в глазах у него помутнело, и он закончил, почти шепотом:

– Кинематограф подарил мне тридцать семь секунд жизни этих мужчин и этих женщин. Каждого из этих мужчин… каждой из этих женщин… тридцать семь секунд их существования. Я их не забуду.

Потом, устремив взгляд на маленькую девочку, и только на нее, сказал:

– Мы их не забудем никогда.

– Как ты догадался, Бенжамен? Ну ты молодец!

Посмеиваясь надо мной, Жюли откупоривала бутылку руссетт. Там, у наших ног, белое солнце полировало озеро Аннеси, ложась бликами на его цинковую гладь: вот это стойка бара! Там нас уже дожидались, выстроившись в ряд, вина для дегустации.

– После этого савойского руссетт, я дам тебе попробовать вино из Абим, такое слегка игристое, очень приятное. Затем примемся за красное мондёз. Красивое название, правда? Вот увидишь, это вино такого насыщенного, чистого красного цвета…

Упомянутый сенатор дал вспороть себя от челюстной кости до лобка, не сопротивляясь. Силистри досталась его печень, огромная, узловатая, жесткая, как деревяшка, розоватая с белыми пятнами, шедевр цирроза, вырванный из чрева сенатора с мерзким сосущим звуком. Затем сенатор отписал ему также свою селезенку, почки и поджелудочную железу. Силистри передавал наследство Титюсу, который раскладывал материал на небольшие оцинкованные подносы, для анализа. Сенатор не возражал. Он источал приторный запах, над которым веяло еще чем-то.

– Вы не чувствуете ничего особенного? – спросил Постель-Вагнер.

Титюс и Силистри заставили себя вдохнуть эту смесь.

– Запах старой бочки, – выпалил инспектор Титюс. – Я бы сказал, старый дуб, из тех, где хранят такую печенку.

– Тонко подмечено, но есть еще кое-что. Аромат, что примешивается к запаху.

Сенатор дал себя обнюхать.

– Зеленый миндаль, вы не находите? Вспомните – абрикосовый конфитюр.

Мама Силистри не делала абрикосового конфитюра.

– Цианид, – заключил судебный медик.

Постель-Вагнер покачал головой:

– Плохие новости, сенатор, в ваш джин-то, оказывается, чего-то намешали.

Доктор Постель-Вагнер обращался теперь к своему покойнику.

– Кто-то положил глаз на ваше наследство. Или на ваше кресло в президиуме генерального совета. Семья и политика, две верные причины смертности, не считая цирроза, конечно…

Зажатый между двумя стеклышками, под микроскопом, сенатор раскололся. Он наконец согласился на диалог.

– Полностью с вами согласен, сенатор: халтура, допотопный способ отравления. Или вы кого-то внезапно потревожили, или слишком долго доставали своих людей. Отсюда и спешка. Они рассчитывали на ваш цирроз, чтобы поскорее вас зарыть. Смерть на людях, скажем, за столом во время банкета, с такой-то печенью и в вашем возрасте… вполне естественно, нет?

Судебный медик Постель-Вагнер обратился теперь к своему досье.

– Да, да… именно… но они, видно, не рассчитывали на присутствие врача на этой пирушке…

Он переворачивал страницы.