Отголосок этой нелепой и полузабытой игры пришел к нему здесь, на западном фронте. Дирк смотрел на разбросанные вещи, которые, скорее всего, уже никогда не найдут своих прежних хозяев, и воображение дорисовывало недостающие детали, обращая каждую из этих вещей в маленькую историю.

Он видел трубку со сломанным чубуком, валяющуюся на земле, и представлял ее тяжелый, как у всякой старой трубки, вкус. Вот он держит ее, раскуривая на рассвете, ежась от отвратительного тумана, который ползет от немецких позиций будто наваждение. Курить на пустой желудок дело неправильное, но если боши таки вылезут из своих щелей, завтрак сегодня припозднится, если он вообще будет, этот завтрак… У табака с утра другой вкус, резкий и острый. Словно вдыхаешь не дым табачных листьев, а копоть горящего танка. Надо дотянуть трубочку, пока вновь не крикнули становиться на дежурство и всматриваться до рези в глазах в этот белый кисель. «Боши! – вдруг орет кто-то под ухом, и он морщится, понимая, что и верно кашеносов можно не ждать, да что там завтрак, даже трубку докурить не выйдет. «Расчеты, к орудиям! – орет офицер своей луженой глоткой, - Становись живее!». Он осторожно выбивает трубку и прячет ее за пазуху, но озябшие пальцы случайно выпускают черенок. Шаг в сторону – и хруст под тяжелым каблуком сапога, отдавшийся в самом сердце. Любимая черешневая трубка, с пятнадцатого года служит, и вот на тебе…

Или вот эти очки с выбитой линзой и обломанной дужкой. Дирк мог представить, как беспокойно протирает их грязным носовым платком, скорчившись от холода возле пулемета. Это едва помогает, проходит минута - и стекла вновь покрыты мелкой капелью, сквозь которую мир кажется разбитым на множество кусков и неровно склеенным. А потом для этого не остается времени, потому что на траншею начинает рушиться само небо, и земля вздымает вверх грязно-серые столбы, рассыпающиеся крупной горячей пылью. Он пытается нырнуть в «лисью нору» и даже берется за рукоять деревянного щита, прикрывающего лаз, но на другом конце траншеи вдруг раздается оглушительный треск и во все стороны летят обломки досок вперемешку с землей. Он успевает удивиться тому, что близкий разрыв не так уж и страшен, как его описывают те, кто пережил подобное. А потом его собственные ноги вдруг подламываются, как будто этот германский снаряд одним махом вытянул из них все силы, обратив в тонкие деревяшки. К нему бегут какие-то люди с носилками и поднимают его. Он хочет сказать, что все в порядке, просто подвернул ногу, но понимает, что язык не слушается его. Он в волнении снимает очки, чтобы в очередной раз протереть их, но рука, засунутая в карман кителя за носовым платком, вдруг натыкается на колючую бахрому вспоротой ткани. И что-то хлюпающее под ней. Его кладут на брезентовые носилки, воняющие мочой, и несут куда-то, сквозь накатывающийся сон он видит лишь нечеткие контуры зарождающихся в небе рассветных облаков. Когда он пытается нащупать очки, то не находит их – должно быть, свалились с его груди от тряски. Но даже это уже кажется ему неважным. Хочется просто закрыть глаза и подремать, ведь рассветный сон, как известно, самый сладкий. Он это и делает…

- Пулемет, - отрывисто сказал Юльке, замерев перед очередным поворотом траншеи. В каждой руке у него было по гранате. На обычном поясе гранат умещается не больше восьми или десяти штук, но гранатометчик использовал специальные подсумки, которые опоясывали его со всех сторон. В них вмещалось десятка полтора, если не больше. И Дирк сомневался, что у Юльке останется хоть одна граната к тому моменту, когда штурм закончится.

Когда он сказал это, Дирк и сам услышал отрывистый перестук «Сен-Этьена». В грохоте боя он был лишь одним из тонких, едва слышимых голосов, выводящих свою партию.