- Кстати, - сказал он Жаренному Курту, двигающемуся рядом, - Первый француз был на счету Карла-Йохана. Вы не против, если я отдам ему тот талер?

- Ничуть, господин унтер, - «Висельник» осклабился, и Дирк порадовался тому, что не может сейчас видеть его лица, - Но на счет следующего талера не спешите. Я думаю, у меня еще будет шанс его заработать.

«Жаренным» Курта прозвали после одного случая в семнадцатом году, когда «Веселые Висельники» зачищали английский опорный пункт. Какой-то томми, удивительно ловкий и шустрый, с огнеметом за плечом, успел выпустить в мертвеца тугую струю пламени, прежде чем рухнуть с проломленной головой. Стальные доспехи защитили Курта от невыносимого жара, но огнеметная смесь прилипла к ним, превратив мертвеца на несколько минут в живой факел. Толстая сталь не расплавилась, но раскалилась до такой степени, что плоть, заключенная в ней, медленно поджарилась, как кусок ветчины в духовке. Это не сказалось лучшим образом на характере Курта, которого отныне начали называть Жаренным Куртом. Он и прежде славился злостью в рукопашном бою, но после того, как получил прозвище, сделался подлинным чудовищем для французов. Он всегда сражался в первых рядах, в равной мере отлично орудуя палицей, кинжалом или топором. Иногда он бился без шлема и, хоть это было запрещено приказом мейстера Бергера, ужасное лицо Жареного Курта вселяло в противника такой ужас, что столкновение быстро превращалось в резню беглецов. Иметь в своей штурмовой группе Жареного Курта считалось весомой удачей. Ему можно было без опаски доверить прикрывать спину, зная, что мимо него не проскользнет и мышь.

Они двигались быстрым шагом и каждая пара держалась противоположной стороны траншеи. Это помогало замечать укрывшихся в нишах французов, а кроме того позволяло сосредотачивать огонь по фронту, не боясь задеть впереди идущих. Опыт – лучшая школа из всех возможных.

Дирк гадал, что сейчас происходит во французском штабе. Он представлял, что там творится. Набитый офицерами блиндаж вроде того, в котором расположился оберст фон Мердер, но куда лучше подготовленный. Укрепленный бетонными плитами и камнем, спрятанный на десятиметровой глубине, отчего на полу вечно зеленеет мох, а воздух кажется сырым и густым, как на болоте. Сейчас штаб должен походить на потревоженный улей. Ежеминутно вбегают и выбегают адъютанты, сталкиваясь на пороге и грохоча подкованными сапогами по лестницам. Они несут записки и узкие ленты телеграфных сводок. Все это кладется на стол – донесения о потерях, отчеты командиров батарей, оперативные донесения начальников обороны отдельных участков. «Силы противника численностью до батальона вклинились на участке обороны между пунктами «Акут» и «Гравис». Рота майора Лефлера была вытеснена из занимаемых позиций и перегруппировывается по линии «Ерок»-«Сихари», удерживая занимаемый рубеж». «Слышу звуки боя, направление – северо-северо-восток. Жду указаний». «Нарушена связь с точкой «Куббуц», скорее всего противнику удалось отсечь ее от нашего расположения». «Направляю третью роту капитана Дюкасса с тем, чтобы усилить позиции на восточном направлении».

Штабные офицеры сейчас склонились над картами, пытаясь по этим клочкам бумаги воссоздать картину того, что происходит вокруг блиндажа. Курьеры бегут один за другим, и каждый приносит вести, как хорошие, так и плохие. Некоторые неясны, другие вовсе противоречат друг другу. Французские офицеры понимают, что проклятые, заколдованные от пуль, боши, выбитые из этих траншей два дня назад и, судя по заверениям разведки, утратившие боеспособность, вернулись, и сделали это так внезапно, что пронзили оборону на нескольких участках и теперь ведут бои в траншеях.