Парень с мертвым улыбающимся лицом этого уже не увидит. Он умер не сразу, это Дирк понял по распечатанному индивидуальному пакету, бинт из которого трепыхался на ветру, все еще зажатый в мертвых пальцах, как крошечный флаг. Француз истекал кровью несколько минут, а вокруг него царил настоящий ад, и никто уже не обращал на него, умирающего, внимания. Он уже выпал из их жизни, хотя его сердце еще билось. Может, это он так отчаянно и долго кричал «Pierre, aide-moi!», призывая какого-то Пьера? Дирк не хотел гадать. Если и так, негодяй Пьер, бросивший своего раненного друга, вряд ли сможет долго наслаждаться жизнью. Скорее, он уже лежит в той же траншее, не успев далеко уйти, с распоротым пикой горлом или разорванным животом.

Дирк ощутил шевеление возле своей ноги и отскочил в сторону, схватившись левой рукой за рукоять кинжала. Казалось невероятным, что кто-то из находившихся здесь французов может быть жив, ведь он осмотрел каждого. Все они были несомненно мертвы, а глаз Дирка в таких вещах не ошибался. Еще больше он изумился, увидев, что шевелится тело капрала с двойным красным аксельбантом. Того самого, горло которого было изрезано осколками, а ребра смяты стальными сапогами. Люди не живут с подобными ранами. И уж точно не шарят вокруг себя руками, пытаясь отыскать точку опоры.

Когда капрал неожиданно сел, Дирк был настолько удивлен, что даже не вонзил ему в сердце кинжал, хоть и намеревался это сделать. Он никогда прежде не ошибался в таких вещах. Даже мысль о том, что человек в таком состоянии может шевелиться, была невозможна. Глаза капрала были открыты и смотрели прямо на него, но сейчас они были пусты, как два отверстия, ведущих в ледяную черную пустоту мертвого разума. Такое иногда случается у тяжело контуженных. Капрал смотрел сквозь Дирка, не видя его, и вряд ли ли этот ускользнувший из ада полутруп знал о его присутствии. Но когда его рот вдруг распахнулся, залив китель черной кровью, Дирк вздрогнул.

- Унтер-офицер Корф! Почему сидите на месте? Для вас война уже закончилась?

Голос капрала хрипел, кашлял и спотыкался, точно звучал со старой граммофонной пластинки, вздувшейся от времени. В этом не было ничего странного – лопнувшие легкие, проткнутые обломками ребер, не способствуют ясной членораздельной речи. Капрал  стал вращать своими пустыми глазами, отчего показалось, что сейчас они выкатятся из орбит и упадут на землю.

Дирк, выхвативший из ножен кинжал, выругался.

- Мейстер?

- А кто еще, черт возьми? Святой Август? – каркнул мертвый капрал.

Проклятый тоттмейстер Бергер. Если бы сердце Дирка еще работало, сейчас оно стучало бы как заводная игрушка. Шуточка вполне в духе тоттмейстера. Мейстер «Веселых Висельников» не отличался веселым нравом, но иной раз, под настроение, мог выкинуть какой-нибудь фокус, из-за которого обычные люди часто падали в обморок. Особенно когда был чем-то раздражен. Например, прошлой осенью, когда «Веселые Висельники» помогали под Лебекке сдержать прорыв французов, командующий местными частями майор, которому Бергер тогда формально был подчинен, распек его за то, что после очередного боя тоттмейстер не представил ему рапорта о потерях врага. Майор был старым запекшимся в боях служакой с Железным Крестом 2-го класса на кителе, а Бергер был крепко не в духе. За две недели тяжелых боев «Висельников» крепко потрепало, французы перли вперед как одержимые и чтобы их сдержать требовалось не воинство мертвецов, а сам Вельзевул с огненными вилами. В строю тогда осталась едва ли половина роты, а сам Бергер лежал с простреленной рукой. «Нужны сведенья о потерях? – спросил тогда тоттмейстер ледяным тоном, нехорошо прищурившись, - Я распоряжусь чтобы их доставили, господин майор». Господин майор с достоинством кивнул. Если до него и доходили слухи о специфическом чувстве юмора тоттмейстеров, вряд ли он придавал им большое значение.

Но ему пришлось изменить мнение, когда в дверь его штаба среди ночи забарабанили чьи-то руки.