Пятеро французов, с которыми он расправился, лежали без движения. Неудивительно, после таких ран не выживают. Но кроме них в траншее и так хватало французов, скошенных пулеметчиками Клейна и гранатами. Они лежали на земле, привалившись к грубому дощатому настилу, похожие на мебель, которую кто-то расшвырял в беспорядке. Дирк не любил созерцать мертвецов, это всегда напоминало ему о незримом сходстве между ними. Только он сам был мертвецом привилегированным, способным, благодаря тоттмейстеру, сражаться с оружием в руках, а эти были лишь бездушными остатками, ненужными вещами, сваленными друг на друга, высосанной оболочкой. «И я мог бы лежать так же, - подумал Дирк, разглядывая незнакомые лица людей, которых он никогда прежде не видел, - с проломленной пулей каской, под которой вместо головы хлюпает лопнувший мозг. Или с оторванными близким разрывом снаряда руками. Или просто с дыркой в груди, глядя в небо».

Мысль о том, что эти люди умерли, глядя в небо, которое не было для них родным, и вообще не имело к ним никакого отношения, была неприятна. Но приятные мысли редко рождались в его голове, когда приходилось смотреть на полную мертвецов траншею. Несмотря на то, что все французы сделались похожи в тот миг, когда их жизнь окончилась, стали вещами одного рода, в равной степени бесполезными, каждый из них являл собой кусочек великого полотна смерти, которое Госпожа щедро рисует, не жалея красок и холста. За каждым мертвецом можно было увидеть маленькую историю, крохотный кусочек которой стал его своеобразной могильной плитой и эпитафией. Жизни этих людей были неизвестны Дирку, и жизни эти были уже закончены, внесены в гроссбух Госпожи. Ему никогда не узнать, о чем думали эти люди, пока жили, что любили или чего боялись. Их жизни были уже закрыты.

Но их смерти могли рассказать гораздо больше.

Тот человек, которого он раздавил, спрыгнув в траншею, был капралом, судя по двум шерстяным галунам над обшлагом. У него было морщинистое лицо, которое при жизни, наверно, часто краснело, особенно в минуты гнева, и короткие, порыжевшие от табака, усы. Иссеченное осколками гранаты горло теперь было неподвижно и бледно, как освобожденная от коры ветвь дерева. Он руководил обороной на этом участке, и делал это до тех пор, пока перед ним не разорвалась брошенная кем-то из «Висельников» Дирка граната.

«Давайте же, дьяволы, живее! – должно быть орал он по-французски за секунду до того, как чьи-то пальцы, дернув за запальный шнур, подвели жирную черту под его жизнью, - Треклятые боши в ста метрах! Примкнуть штыки, быстро! Или вы хотите, чтобы они посыпались вам на головы, как куриный помет?..».

В руке у него был револьвер со взведенным курком, которым он так и не успел воспользоваться. На плече у мертвого капрала алел двойной витой шнур аксельбанта, кажущийся сейчас бледным на фоне его собственной крови. Подобным награждают тех, кто прослужил не один год и получил не меньше десятка благодарностей от начальства за беспорочную службу. Знал ли этот французский капрал, что его служба закончится здесь и сейчас, когда закованный в сталь человек раздавит его грудную клетку, как спичечный коробок? Чувствовал ли он дыхание Госпожи на своей шее, когда отстранял от лица резиновые окуляры окопного перископа и подбадривал своих людей, чувствуя в крови горячее бурление скорой схватки, взводя курок револьвера, который ему так и не пригодился?

Привалившись лицом к все еще горячей стали, лежал пулеметный расчет. Второй номер держал в руках патронную ленту, извлеченную из ящика, но передать ее стрелку так и не успел.