- В один конец, - заметил Крамер, разглядывая карту с таким вниманием, словно надеялся обнаружить на ней некую тайнопись, меняющую суть изображенного, - Если наши представления верны хотя бы наполовину, между нами и «Оттаром» полсотни французских головорезов. Которые ждут, когда мы вылезем из норы.

- Тем хуже для них. На первую дюжину у меня патронов хватит. А после… Поверьте, много лягушек будет спасено сегодня стариком Отто от ужасной участи!

- Мертвецы не едят лягушек, - сказал Крамер, - Но черт с ними, с лягушками. Я понимаю, что задумал ваш Бергер.

- Что бы он ни задумал, его приказ не может быть нарушен, - Дирк взглянул на своего заместителя, сам не зная, чего ожидает от него. Вспышки гнева? Испуга? – И если вы не собираетесь ему подчиниться, скажите сразу, ефрейтор. Я имею в виду, будет проще, если я узнаю об этом сейчас, а не в разгаре боя, когда, быть может, вам придется прикрывать мне спину.

Трупный червячок сомнения, копошившийся в сердце Дирка, замер, стоило лишь  увидеть лицо Крамера. Наверно, все это время он подсознательно опасался именно того, что Крамер струсит в последнюю минуту. В тот особый отрезок времени, на протяжении которого человеческий разум успевает продумать во всю глубину нехитрую, в сущности, мысль о прекращении собственного существования. Эта минута меняет людей. Дирк видел отчаянных смельчаков, которые могли беззаботно гулять под ураганным огнем, но рыдали, как трусливые юнцы, стоило оказаться в безнадежной ситуации. И видел тех, что отчаянно боялись, пачкая штаны и роняя из трясущихся рук винтовки. До тех пор, пока последняя минута не обнажала их естество, превращая в героев, которые сражаются, держа последнюю гранату единственной уцелевшей рукой.

Последняя минута не изменила Крамера. Взгляд Дирка он встретил, ничуть не изменившись в лице. И то, что находилось под этим лицом, тоже не изменилось.

Заместитель командира второго взвода лишь пожал плечами:

- Я принял этот приказ, Дирк, и я исполню его. Мне нечего бояться или терять. Мой полк больше не существует, мои товарищи мертвы, и сам я тоже мертв, хоть и в несколько ином смысле. Я пойду с вами. И если вы сомневаетесь во мне, скажите сразу, господин унтер, будет проще, если я узнаю об этом сейчас, а не в разгаре боя, когда мне придется прикрывать вашу спину.

Дирк ощутил, как ссохшиеся кости его мертвого тела налились тяжестью и силой.

- Мерзавец, - он не смог сдержать улыбки,  - Слишком рано я произвел тебя в ефрейторы.

- Готовь представление в лейтенанты, старый пройдоха, сегодняшним боем я собираюсь заслужить его.

- Слушать вашу милую перебранку – одно удовольствие, - сказал неожиданно Мертвый Майор, - Но я осмелюсь обратить внимание господ офицеров на технические детали. Мы в окружении. Между нами и «Оттаром» примерно два километра траншей, на каждом повороте которых нас ждут лягушатники. Отдельные штурмовые команды, баррикадеры, заложенные мины, пулеметы в нишах. Уверяю, это ничуть не будет похоже на прогулку по Бурггартену. В обычной ситуации я бы предположил, что потери составят двадцать-тридцать душ. Сейчас в нашем распоряжении едва ли дюжина, а если считать тех, что держатся на ногах – извини, Клейн – и того меньше. С этими силами штурмовать сельскую пивнушку, а не «Оттар».

Мертвый Майор был прав. Старый штабист, он никогда не позволял иллюзиям занять хоть малейший рубеж в своем сознании, и мысли его были четки, лаконичны и неизбежно правильны, как военные приказы.

Но сейчас он руководствовался тем опытом, что был получен им при жизни.

- Два километра, если мы будем двигаться в траншее, - Дирк провел пальцем ряд быстрых зигзагов, повторяя изломанные линии карты, - А если напрямик?

- Что?

- Кратчайший маршрут между двумя точками – прямая.