- Он сошел с ума из-за ваших мертвецов, - фон Мердер сказал это на удивление спокойно, без упрека. Судя по бескровному лицу и подрагивающим губам, оберст был опустошен настолько, что едва удерживал себя в сознании, - Это все ваши мертвецы, хауптман…

- Живым и мертвым трудно ужиться, - губы тоттмейстера Бергера на миг дрогнули, образовав что-то, что могло быть улыбкой. А могло и не быть ею, - Когда им приходится сосуществовать рядом, это часто становится испытанием. Думаю, Господь Бог не случайно разделил их. Живому никогда не понять мертвого, а мертвое одним фактом своего существования будет внушать живому бескрайний ужас. И только тоттмейстеры обречены находиться посредине. И не думаю, что этот порядок вещей будет когда-нибудь нарушен. А вы как думаете, унтер?

- Желаете знать мнение мертвеца? – спросил Дирк.

- Я и без того его знаю. Но, может, ваши слова успокоят господина оберста.

- Я офицер, а не философ, - неохотно сказал Дирк, - И стараюсь не рассуждать о таких вещах. Но одно я знаю наверняка – живому и мертвому стоит привыкать друг к другу. И, возможно, учиться. Потому что тот, кто не сможет этого сделать, рано или поздно повторит судьбу бедняги Хааса.

- Привыкать к смерти? – вяло спросил оберст. Он так и не смог отвести взгляда от лежащего на полу тела.

- Да, господин оберст. Мы обречены сосуществовать вместе. Госпожа дарит слишком много возможностей, от ее даров никогда не откажутся. Это значит, что тоттмейстеры будут всегда. Они будут по-разному называться и носить разную форму, но они не исчезнут. И мертвецы не исчезнут.

- Однажды, когда мы второй раз стояли на Марне, у меня пропал адъютант, - сказал фон Мердер негромко, и Дирку отчего-то показалось, что сейчас оберст обращается именно к нему, а не к терпеливо слушающему тоттмейстеру Бергеру, - Хороший парень, мне было его жаль. Во время контратаки англичане оглушили его гранатой и взяли в плен. Я был уверен, что больше не увижу его. Мы отступили тогда. Прошло больше недели с тех пор, как Гуро всадил штык в живот фон Белову, и дозорные вдруг доложили мне, что мой адъютант вернулся. Оказалось, проклятые томми сковали его цепью с другим офицером, но ночью им обоим удалось бежать. Мой адъютант был крепкий малый, но его товарищу повезло меньше. Он истек кровью на его глазах от случайной шрапнельной пули. Умер и остался скован со своим товарищем по несчастью цепью, которую невозможно было снять. Мой адъютант пять дней добирался в наше расположение. Земля была перекопана до самого ада, и ночами он полз через воронки, волоча за собой мертвеца, а днем, спасаясь от обстрела, сидел в воронках со своим мертвым товарищем. Мертвец стал разлагаться, но избавиться от него было нельзя, и живой тащил мертвого, поддерживая его, как собственного брата, иногда прикрывая своим же телом.

- Смелый парень, - сказал Дирк.

- Был смелым, унтер. Когда он дотащил своего невольного напарника до наших позиций, оказалось, что он рехнулся, выжил из ума. Общество мертвеца сломало его, как выразился ваш мейстер. Он беззаботно болтал с покойником, смеялся его шуткам и даже не хотел снимать цепи. И когда вы говорите про живое и мертвое, которое навеки связано, я вспоминаю этот случай. И мне представляется человечество, которое цепью безрассудной жадности приковано к мертвецу и обречено вечно тащить его. Попутчиком или наказанием, но этот спутник будет прикован к нам. И, может, когда-нибудь мы все рехнемся, как мой несчастный адъютант, а может, мы давным-давно все рехнулись… Что будет дальше?

Последний вопрос прозвучал резко и в обычной манере оберста. Он все еще выглядел едва держащимся на ногах, но период душевной слабости миновал, Дирк понял это по блеску его выцветших, как фландрийское небо осенью, глаз.

- Ничего не будет, - сказал тоттмейстер Бергер, легко махнув рукой, - Я буду свидетельствовать перед трибуналом о том, что люфтмейстер Хаас, изобличенный в измене, бросился на вас, из-за чего вам пришлось применить табельное оружие.