Дыма и верно хватало. Мертвецы бежали в клочьях порохового дыма и поднятой пыли, не видя друг друга, продвигаясь практически наугад, как глухой ночью. Карл-Йохан верно чувствовал направление и вел взвод, Дирку не пришлось поправлять его.

Несколько раз взвод окатило шрапнельным веером. Пули вышибали из доспехов целые снопы искр, опрокидывая «Висельников», как наперстки. Упавшему помогали подняться и тянули вперед. Жирная фландрийская грязь висела пластами на серых доспехах.

Артиллерия молотила позади бегущих, и по полю вслед за «Висельниками» катился вал, за которым, казалось, сама плоть мира уже не существовала, раздробленная ревущими снарядами в пыль.

А потом Дирк услышал новый звук в грохоте боя, и этот звук ему очень не понравился. Резкий и тонкий хлопок, отвратительно знакомый. Он звучал не страшно и, приглушенный прочими звуками, был едва слышен за грохотом артиллерии. Но на некоторые вещи у Дирка был особый слух. Как и у других «Висельников».

- Это «Гочкисс!» - крикнул Фриц Рошер, которого Дирк узнал только по двойке под кленовым листом, - Слышите? «Четыре-семь!».

- Несколько штук, - определил Эшман, - Я знал, что они выкатят эти дьявольские штуки на прямую наводку, как только мы приблизимся.

 «Гочкиссы» «четыре-семь» ненавидели все «Висельники», и даже сильнее, чем французские пулеметы и артиллерию. Сорокасемимиллиметровая скорострельная пушка Гочкисса изначально была создана для вооружения боевых кораблей, и в этой роли не снискала себе большой славы. Но потом кому-то пришло в голову передать ее линейным частям на суше, используя в качестве скорострельного траншейного орудия, которое можно разместить на передовой как обычный пулемет.

С тех пор зловещие хлопки «Гочкиссов» каждый из «Висельников» узнавал на слух. Эти хлопки возвещали о том, что где-то рядом находится оружие сокрушительной мощи, выстрел которого может превратить любого бойца Чумного Легиона в ком мятого металла. В сочетании с высокой скорострельностью это была сила, с которой приходилось считаться.

Первый снаряд промахнулся – ушел правее на каких-нибудь пять метров. Может, у наводчика просто дрогнула рука, когда он направлял ствол. Ведь и он был всего лишь человеком. Дирк только увидел, как прыснула во все стороны земля, обдав его доспехи грязью. Стреляли по ним. Не по взводу Крейцера, движущемуся левее и со значительным опозданием, а по «листьям». Какой-то французский храбрец, наплевав на свист осколков вокруг, вылез наверх и приник к своей проклятой пушке. У него будет полно времени. До траншеи метров триста, тяжелые последние три сотни метров. Для «четыре-семь» – это стрельба в упор. Как в детском тире. Дирк стиснул зубы.

- Клейн, огонь! – приказал он, - Огонь из всех пулеметов по курсу!

Ефрейтор повернул к нему лицо, неузнаваемое в глухом шлеме. Бесстрастный стальной череп, оскалившийся в зловещей ухмылке.

- Слишком далеко! Без толку!

Спорить не было времени.

- Стреляйте! – от его приказа ефрейтор Клейн дернулся, как от попадания пули.

- Понял. Второе отделение, огонь! Заткнуть пушки! Выпотрошите их траншею!

«Висельники» второго отделения не задавали вопросов.  Они выдвинулись из-за широких спин штальзаргов, вскидывая свои тяжелые “MG”. Этот прием был отработан не раз и не два. И не на тренировочной полосе.

Пулеметы заработали все разом, и земля по курсу всколыхнулась, зашевелилась, прыснула во все стороны, поднимая в воздух посеченную пулями траву. Огненный вал докатился до французских траншей и обрушился на них, взвизгивая рикошетами и утробно стуча о камень. Ребята Клейна были специалистами в своем деле, как и прочие «Висельники». Конечно, они уже давно разметили сектор обстрела – так чтобы зона поражения была максимально широка по фронту.