Пулеметы отделения Клейна били по брустверу практически в упор, поднимая на его гребне песчаные смерчи. Полметра слежавшейся земли не были серьезной преградой для пулеметных пуль. Возле замолкшего пулемета появился француз. Он подхватил «Сен-Этьен», пытаясь развернуть его в сторону нападавших. Но в следующую секунду пыльный след пляшущих на бруствере пуль коснулся его – и с сухим хрустом превратил лицо и грудь в неоднородное месиво из костей и ткани. Француз не успел даже вскрикнуть.

Зато кричали другие. «Висельники» приблизились достаточно близко, чтобы слышать голоса, и голосов этих оказалось много. Беспомощно звенящие, как осколки фаянсовой посуды на полу, французские слова были для них лишь набором звуков.

- Mon Dieu! – рыдал кто-то совсем рядом. Голос был тонкий, пронзительный, плачущий, как у перепуганного насмерть мальчишки, - Pierre, aide-moi! Je pense que j'ai blessé ... Pierre!

До траншеи оставалось едва ли метров двадцать.

- Третье и четвертое отделение! – крикнул Дирк, подняв руку с зажатым ружьем, - На штурм! Железо и тлен!

Мертвецы заревели, издав рокочущий нечленораздельный возглас. Им не нужны были слова. Потому что не слова вели их сюда. И не словами можно было выразить ту ненависть, которую они сейчас испытывали. Они рвались вперед, и даже сотня пулеметов, ударивших в упор, не смогла бы их сейчас остановить. Сейчас они были воплощением Госпожи-Смерти, и пламя самого ада горело в их жилах, готовое выплеснуться и испепелить все окружающее. Они рвались мстить за товарищей, оставшихся лежать позади, в сырой фландрийской земле. Но более, чем за товарищей, они спешили отомстить за самих себя.

Дирк бежал наравне со всеми, по правую руку от него бежал Карл-Йохан. Сейчас они тоже были частью огромного стального лезвия, готового вонзиться во французские позиции и вспороть их, как туго натянутый живот.

- Pierre, aide-moi!..

Они взбежали на насыпь почти одновременно, тяжелые стальные сапоги раздавили укрытый дерном бруствер, как выстроенный детьми песочный замок. Изнанка траншеи открылась им полостью внутри тела, с которого хирург срезал кожу ланцетом. Широкая земляная кишка, извивающаяся бесконечным червем в обе стороны. Несмотря на глухой шлем, в нос сразу же ударил запах крови, сгоревшего пороха, сырой земли и раскаленного металла.

Здесь были люди. Много людей. От обилия серо-синих французских мундиров могла закружиться голова. Так иногда, приподнимая камень, видишь под ним водоворот шевелящихся насекомых и, не в силах сосредоточить взгляд на чем-то одном, можешь наблюдать лишь беспорядочное и хаотичное бурление. Дирк в один момент увидел десятки лиц, полускрытых касками и кепи, десятки сверкающих штыков, шинелей, медных пуговиц, изогнутых усов, замерших пулеметов, разбросанных гранат – и все это в одно крохотное мгновенье, которого не хватило бы даже пуле чтобы пронзить тело, отразилось в его глазах. Все это он увидел сквозь защитную сетку из колючей проволоки, закрепленную в прочных горизонтальных рамах над траншеей.

Французы не теряли зря времени. Но вряд ли их спасет подобная предусмотрительность.

Услышав треск земли, кто-то запрокинул голову – и заорал, вскидывая длинную винтовку. Но прежде, чем он закончил крик, в руке Карла-Йохана негромко хлопнул револьвер – и француз нелепо дернулся, мотнув головой, из затылка которой плеснуло кровью на грубые доски настила.

Дирк позволил себе потратить целую секунду, чтобы увидеть мертвенный серый ужас, проступающий на лицах защитников. Он знал, что должен сделать, знал, что произойдет, и это знание наполнило его спокойствием и уверенностью.