Изменить размер шрифта - +
Кият возвращался из таких поездок довольным, хотя и жаловался то на боль в пояснице, то на ломоту в суставах. После поездок приходил Мамед-Таган-кази. Сидели на ковре, беседовали о делах, обменивались новостями. Ишан, с явной неохотой, сообщил однажды о свадьбе Якши-Мамеда. Дескать, человек, приехавший с Атрека, был на тое и в числе знатных гостей видел заклятых врагов Кията, гургенских ханов.

После этого разговора хан вернулся в кибитку жены злой и подавленный. Сославшись на боль в пояснице, он снял с себя халат, рубаху и лёг на ковёр, вверх спиной. Тувак, успокаивая мужа ласковыми словами, принялась натирать его старую жилистую спину мазью. Хан не хотел выдавать истинной причины своего недомогания, но грудь его распирало от тоскливой боли и он, охая под ловкими сильными руками Тувак, сказал:

— На Атреке той был… Сын растоптал мою отцовскую волю…

Тувак от неожиданности отпрянула и тут же легла на бок, заглядывая мужу в глаза:

— Такая новость, мой хан, и ты до сих пор молчал!

— Плохую новость сразу не скажешь — язык не подчиняется, — со вздохом отозвался Кият.

Однако Тувак не очень-то огорчилась. Сердце её не кольнула игла обиды, скорее она почувствовала зависть. Представив себе влюблённых, тяжко вздохнула и коснулась пальцами бритой головы мужа:

— Хан, а почему ты боишься родства с Назар-Мергеном? Почему ты думаешь, что он перетянет твоего сына на свою сторону. Может, наоборот?

— О чём говоришь, Тувак-ханым! Разве я не знаю своего сына? Он смел в своих поступках, но слишком горяч и легко поддаётся соблазнам. Якши-Мамед не успеет и оглянуться, как окажется в стане персов.

— Нет, по-моему, он не такой. Ты плохо его знаешь, хан.

— А тебе его откуда знать? — Кият привстал с ковра, с неприязнью взглянул на жену.

— Женщина о мужчине знает всегда больше, чем мужчина о мужчине, — спокойно, с некоторым вызовом, ответила она.

Кият поморщился, сузил глаза:

— Ханым, не надо злить меня… Я и без того сегодня злой…

— Ах, вот оно как! Вот какая твоя любовь ко мне! — Тувак передёрнула плечами и вышла из юрты.

— Ханым, вернись! — властно крикнул Кият. — Вернись… Поговорим спокойно…

Тувак возвратилась.

— Значит, ты считаешь, что я зря?..

— Да. Я считаю, что ты зря обижаешь старшего сына, — довольная своей победой, ответила Тувак.

— Что же прикажешь делать?

— Хан, — усмехнулась она, — даже волки — и те не только бьют своих детёнышей, но и учат хитрости и уму. Отгони от себя гордыню и поучи сына, как ему жить с её отцом и всеми его родственниками…

— Ты, как всегда, мудра, моя газель, — скупо улыбнулся Кият, а про себя подумал: «Плохо дело, если жена не велела». У него не было и тени сомнения в своей правоте. В мире, конечно, много хитрости, но не хитрость и козни движут мир. Есть в жизни закономерности, против которых бессильны любые измышления. Коснулись они и его. Дети Кията давно уже зажили самостоятельно и теперь, окрепнув, словно молодые львы, заявляют о себе. А участь Кията — участь старого льва, которому придётся вобрать затупившиеся когти, щёлкать стёртыми клыками и уйти в обитель чёрных теней. Не ему одному уготована такая участь. Были люди познатнее и посильнее его. Фетх-Али-шах — царь-царей и тот тихо и безропотно испустил дух на руках у любимой жены Таджи Доулат, а трон его захватил один из внуков, Мухаммед, сын недавно умершего Абасс-Мирзы. И разве не закономерно то, что молодой Мухаммед-шах заявил о себе на весь мир тем, что выколол глаза своему родному брату Хасану Али, домогавшемуся шахского престола.

Быстрый переход