Но, как мы увидим позднее, наш герой тяжело переживал тот факт, что его деятельность на посту московского главнокомандующего не была отмечена и с награждениями орденами его обошли.

Вот несколько слов графа Ростопчина о состоянии дел: «…Во всей губернии, за исключением губернатора [имеется в виду гражданский губернатор Николай Васильевич Обресков. – Л.М. Портной] и председателя Гражданской палаты, нет человека, на коего я бы мог положиться и верить, что он не сплутует. Предшественник мой по старости лет думал, что он правит делами, а их коверкали по воле государственного разбойника Мишки Гудовича, доктора Сальватора, и даже до того, что по словесным приказаниям адъютантов выпускали содержащихся под стражею подсудимых».

В письме Александру I от 7 июня 1812 года граф Ростопчин сообщал, ссылаясь на сведения от самого доктора Сальватора, что тот получал ежегодное жалование от Наполеона в размере 6000 ливров. Наворованное доктором за время пребывания графа Гудовича на должности генерал-губернатора Федор Васильевич оценивал в 400 тысяч рублей.

Как только предшественник графа Ростопчина сложил с себя полномочия градоначальника, доктор Сальватор обратился за выдачей паспорта, с тем чтобы немедленно покинуть Россию. Граф Ростопчин отказал ему в выдаче документов. Но обращение доктора Сальватора навело нашего героя на мысль о необходимости закрыть границы и изолировать страну. «Я осмелился бы просить Ваше Величество внять моей мысли о том, чтобы для большей надежности (особливо если будет война) не давать паспортов ни одному иностранцу как на выезд, так и на въезд в Россию, – просил граф Ростопчин Александра I. – За теми, кто уже здесь, легко наблюсти, и они не будут иметь средств вредить, сообщая своему правительству сведения о многих обстоятельствах; а прибывающие из-за границы не будут привозить нового яда для умов».

Менее чем через три недели войска Наполеона переправились через Неман и заняли русскую крепость Ковно. Началась война.

Пожалуй, самая большая угроза, которую предстояло преодолеть, заключалась в настроениях, царивших в московском обществе перед войной и в начале войны. Неудачи во внешнеполитической деятельности, преследовавшие Александра I, и победоносное шествие Наполеона по Европе создавали у значительной части общества впечатление о том, что Россия не сможет противостоять нашествию. Не забудем, что на юге продолжалась война с Турцией. Казалось, что двух войн страна не выдержит.

Вот что сообщала в своих записках Анна Григорьевна Хомутова: «Но всего более распространено было мнение, что Наполеон после двух-трех побед принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, – и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным».

По воспоминаниям графа Дмитрия Николаевича Блудова, даже ближайший друг и сподвижник нашего героя, идеолог русской народности, один из тех, кого называли «русской партией», – Николай Михайлович Карамзин – говорил, что лучше согласиться на очередной компромисс с Наполеоном, «лучше что-нибудь сохранить, чем все потерять». Сведения графа Блудова находят подтверждение в переписке княжны Варвары Ильиничны Туркестановой с Кристином. «И нашлись же русские, желавшие мира, когда враг был у них в отечестве! Карамзин говорил мне в августе 1812 г.: «Почему бы не уступить Наполеону Литву и прочие польские губернии, без которых мы можем обойтись? Разве не видят, что бесполезно сопротивляться такому человеку, и что Пруссия и Австрия обязаны своим спасением подобными уступками?» И с такими-то мыслями, с таким отсутствием благородства и энергии подобный человек трудится над историей России!» – возмущался Фердинанд Кристин.