Менее чем через три недели войска Наполеона переправились через Неман и заняли русскую крепость Ковно. Началась война.

Пожалуй, самая большая угроза, которую предстояло преодолеть, заключалась в настроениях, царивших в московском обществе перед войной и в начале войны. Неудачи во внешнеполитической деятельности, преследовавшие Александра I, и победоносное шествие Наполеона по Европе создавали у значительной части общества впечатление о том, что Россия не сможет противостоять нашествию. Не забудем, что на юге продолжалась война с Турцией. Казалось, что двух войн страна не выдержит.

Вот что сообщала в своих записках Анна Григорьевна Хомутова: «Но всего более распространено было мнение, что Наполеон после двух-трех побед принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, – и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным».

По воспоминаниям графа Дмитрия Николаевича Блудова, даже ближайший друг и сподвижник нашего героя, идеолог русской народности, один из тех, кого называли «русской партией», – Николай Михайлович Карамзин – говорил, что лучше согласиться на очередной компромисс с Наполеоном, «лучше что-нибудь сохранить, чем все потерять». Сведения графа Блудова находят подтверждение в переписке княжны Варвары Ильиничны Туркестановой с Кристином. «И нашлись же русские, желавшие мира, когда враг был у них в отечестве! Карамзин говорил мне в августе 1812 г.: «Почему бы не уступить Наполеону Литву и прочие польские губернии, без которых мы можем обойтись? Разве не видят, что бесполезно сопротивляться такому человеку, и что Пруссия и Австрия обязаны своим спасением подобными уступками?» И с такими-то мыслями, с таким отсутствием благородства и энергии подобный человек трудится над историей России!» – возмущался Фердинанд Кристин. Впрочем, отметим, что Николай Михайлович Карамзин до последних часов оставался в Москве и намеревался принять участие в сражении под стенами города, если бы оно состоялось. Как мы видим из уточнений, сделанных Кристином, уступить Наполеону Карамзин призывал территории, чуждые культурно-религиозному пространству государства.

Была и другая часть общества, та, в которой царило настроение шапкозакидательства.

Перед Ростопчиным стояла сложная задача. Нужно было переломить настроения пессимистов, а также поклонников гения Наполеона. Нужно было подхватить и поддержать настроения патриотов. Нужно было превратить Москву в бурлящий котел, в котел, готовый в любую секунду взорваться, но искусным образом поддерживать высокий градус кипения так, чтобы крышку не снесло раньше времени.

Граф Ростопчин проявлял столь твердую решимость, столь одержимым выглядел он, что доходило до курьезов. Так, например, княжне Варваре Ильиничне Туркестановой пришло в голову, что московский генерал-губернатор пытался отравить ее за то, что она поддерживала общение с неблагонадежными, с точки зрения Ростопчина, лицами. «…Прямо удивляюсь, откуда взялись мои колики. Вы увидите, что меня хотел отравить губернатор Ростопчин за мою любовь к людям страшно опасным; но как он ни гневайся, а я не переменюсь уже». Отметим, что и княжна Туркестанова, и ее корреспондент Фердинанд Кристин придерживались патриотических взглядов.

К счастью, за три недели до назначения графа Ростопчина московским генерал-губернатором Россия одержала крупную военную и дипломатическую победу. В Бухаресте был заключен мирный договор с Турцией. Расчет Наполеона на союз с султаном не оправдался. Славу великого полководца снискал тогда еще граф Михаил Илларионович Кутузов.

Вскоре Федор Васильевич Ростопчин потребует от императора назначения Кутузова главнокомандующим вместо Барклая-де-Толли.