|
Второе. Вы должны признать на том соборе автокефалию церкви Руси. Зависеть от воли султана мы более не желаем. Третье. Вы должны признать титул Иоанна Васильевича. Я не уверен, что он желает лавров наследника Василевса. Но вот то, что он Государь всея Руси — это должно быть твердо. И вот после этого уже подходить к нему, дабы восстановить церковное общение.
— А иначе никак? — Иначе? — повел бровью Андрей. — Иначе можно. Перевозите резиденцию Константинопольского патриарха в Москву. Чем не выход? Папы ведь в Авиньоне жили вон сколько лет. Чем ваш патриарх хуже? Зато окажется под рукой православного монарха в православной стране. — Боюсь, что… — Просто не будет, — перебил его воевода. — И малой кровью вы не отделаетесь…
[1] В традиционном исламском праве за содомию — смерть. Это очень серьезное преступление. Все же, что с ним было связанно также осуждалось. Что, впрочем, не искореняло эту проблему и даже в какой-то мере культивировало, добавляя остроты.
Глава 7
1556 год, 7 ноября, Шатское графство[1], крепость
Петр стремительно и с нескрываемым волнением шел по улице, зажимая в руке два футляра для свитков. Достаточно внушительные. Вскрытые. Вон, печати на них сломаны и болтаются на бечевочках. Шел быстро. Хотя ему казалось, что еле ползет. Из-за чего ускорялся еще скорее… Наконец он достиг здания ковровой мануфактуры. Решительно распахнул дверь. Вошел. Прошел к помещению, где обычно находилась старшая над ковровыми ткачихами — Прасковья. И, по совместительству, его любовь. После того публичного чуть ли не отказа взять ее в жены у них отношения испортились совершенно. Она его стала избегать и, при случае, уязвлять языком, отпуская очень едкие комментарии. Петр терпел. Ему было больно и обидно, но он терпел. Лишь с укоризной смотрел на нее. Любуюсь ее лицом… ее глазами… Теперь же получилось все исправить… Прасковья в своей коморке была не одна. Она там беседовала с двумя ткачихами о чем-то. Однако, когда влетел Петр, они синхронно замолчали и уставились на незваного гостя. — Все вон! — рявкнул тот. И тут же, спохватившись, добавил той, к кому он так спешил: — Кроме тебя. Женщины не стали перечить старшему человеку в крепости. И что-то бессвязно пискнув, выскользнули скорее, чем Прасковья успела отреагировать. Слишком уж шокировала ее эта выходка. — Ты что себе позволяешь?! — воскликнула она, резко встав и уперев руки в боки. — По какому праву ты меня позоришь прилюдно?! — Позорю? — несколько опешил тот. — Да! Позоришь! Ты мне не муж, не брат, не сын и не отец. По какому праву ты смеешь оставаться со мной наедине? Да еще так бесцеремонно и прилюдно? — Я… ты меня не так поняла. — Да? А как я тебя должна понять? — Мне с тобой нужно поговорить. ОЧЕНЬ нужно. С глазу на глаз. Если не тут, то где? — Поговорить, говоришь? — напряженно переспросила Прасковья, прищурившись. — Да. Это касается нас. — Нас? — удивилась она. Чуть помедлила. И что-то для себя решив, пошла к двери, походу бросив, — на стене поговорим. Там и на виду у всех, и вдали от лишних ушей. Вышла. И пошла туда. Петр же поспешил за ней. Лишь зыркнув недовольно на ткачих, что стояли у двери и никуда не уходили. Они за свою старшую явно переживали. Более того, эти «букашки» глядели на главного человека в крепости с осуждением и недовольством. Молчали. Но взгляда хватало за глаза. Лучше бы матерились… Вышли они на стену. |
