|
Жильбер не мог сдержаться и содрогнулся. Ему почудилось, как в кошмарном сне, как сквозь кровавую пелену, что он уже где-то видел этого господина. Он подошел к Себастьену и с еще большей нежностью прижал его к себе. Однако он взял себя в руки и подошел к странному господину, так сильно напугавшему Андре в ее магнетическом сне. - Сударь! - молвил Жильбер. - Примите слова благодарности от отца, которому вы спасли сына; эти слова искренни и идут из глубины души. - Сударь! - отвечал хирург. - Я только исполнил долг, продиктованный мне сердцем и знаниями. Я - человек, и, как говорит Теренций, ничто человеческое мне не чуждо. Кстати, я мягкосердечен, я не могу видеть, как страдает букашка, а тем более - мне подобное существо. - Могу я полюбопытствовать, с каким уважаемым филантропом я имею честь говорить? - Вы не узнаете меня, дорогой собрат? - рассмеявшись, спросил хирург; однако, несмотря на все его усилия казаться доброжелательным, он вызывал отвращение. - А я вас знаю: вы - доктор Жильбер, друг Вашингтона и Лафайета, - он странным образом подчеркнул последнее слово, - гражданин Америки и Франции, благородный утопист, автор прекрасных меморандумов о конституционной монархии, которые вы прислали из Америки его величеству Людовику Шестнадцатому, а его величество Людовик Шестнадцатый в благодарность за это посадил вас в Бастилию в тот самый день, как вы высадились на французскую землю. Вы хотели его спасти, заранее расчистив ему дорогу в будущее, а он открыл вам путь в тюрьму - вот она, признательность королей! Хирург снова рассмеялся, на сей раз злобно и угрожающе. - Ежели вы меня знаете, сударь, это - лишнее основание для того, чтобы я продолжал настаивать на своей просьбе: я тоже хочу иметь честь с вами познакомиться. - Мы уже давным-давно знакомы, - отвечал хирург. - Это случилось двадцать лет тому назад, в страшную ночь тридцатого мая тысяча семьсот семидесятого года. Вам тогда было примерно столько же лет, сколько этому мальчугану; мне принесли вас, как и его, израненного, умиравшего, раздавленного; вас принес мой учитель Руссо, и я пустил вам кровь на топчане, стоявшем среди трупов и ампутированных конечностей. Я люблю вспоминать ту страшную ночь, потому что благодаря ножу, - а нож знает, как глубоко нужно резать, чтобы вылечить, чтобы рана зарубцевалась, - я спас тогда немало жизней. - Так, значит, вы - Жан-Поль Марат! - вскричал Жильбер и невольно отступил на шаг. - Видишь, Альбертина, - заметил Марат, - какое действие производит мое имя! И он жутко расхохотался. - Да, но отчего же вы здесь? - с живостью спросил Жильбер. - Почему вы в этом погребе, освещенном лишь этой коптящей лампой?.. Я полагал, что вы - лекарь его высочества графа д'Артуа. - Ветеринар в его конюшнях, хотели вы сказать, - отвечал Марат. - Однако принц эмигрировал; нет принца - не стало и конюшен; не стало конюшен - не нужен и ветеринар. А я, кстати, сам уволился: я не желаю служить тиранам. И карлик вытянулся во весь свой маленький рост. - Но почему вы все-таки живете в этой дыре, в этом погребе? - Почему, господин философ? Потому что я - патриот, потому что я обличаю честолюбцев, потому что меня боится Байи, потому что меня ненавидит Неккер, потому что меня преследует Лафайет, потому что он натравливает на меня Национальную гвардию, потому что он, этот честолюбец, этот диктатор, назначил за мою голову награду; но я его не боюсь! Я преследую его из своего подвала, я обличаю диктатора! Знаете ли вы, что он на днях сделал? - Нет, - наивно отвечал Жильбер. |
