|
.. Сначала она меня тяготила, а сейчас я уже привык. Мне доставляет удовольствие смотреть на убогое общество сквозь узкое косое оконце из моего погреба, сквозь сырую и темную отдушину. Из глубины моего подземелья я правлю миром живых; я творю суд и расправу и над наукой, и над политикой... Одной рукой я уничтожаю Ньютона, Франклина, Лапласа, Монжа, Лавуазье, а другой заставляю трепетать Байи, Некчера, Лафайета... Я их всех опрокину.., да, как Самсон, разрушивший храм, а под обломками, которые, возможно, падут и на мою голову, я похороню монархию... Жильбер не смог сдержать дрожи; этот нищий в погребе повторял ему слово в слово то, что он слышал от изысканного Калиостро во дворце. - Отчего же вам с вашей популярностью не попробовать избираться в Национальное собрание? - Потому что еще не пришло время, - отвечал Марат и с сожалением прибавил: - Ах, если бы я был народным трибуном! Если бы меня поддерживали несколько тысяч готовых на все бойцов, я ручаюсь, что через полтора месяца Конституция была бы завершена, а политическая машина стала бы работать безупречно и ни один проходимец не посмел бы этому помешать; люди стали бы свободными и счастливыми; меньше чем через год народ стал бы процветать и никого бы не боялся, и так было бы до тех пор, пока я жив. Облик этого тщеславного существа менялся прямо на глазах: его глаза налились кровью; желтая кожа блестела от пота; чудовище было величественно в своем безобразии, как другой человек был бы величав в своей красоте. - Однако я не трибун, - словно спохватившись, продолжал он, - у меня нет этих столь мне необходимых нескольких тысяч людей... Нет, но я - журналист.., нет, но у меня есть письменный прибор, бумага, перья.., нет, но у меня - подписчики, читатели, для которых я - оракул, пророк, прорицатель... У меня есть народ, которому я - друг, которого я веду от предательства к предательству, от открытия к открытию, от отвращения к отвращению... В первом номере «Друга народа» я разоблачал аристократов, я говорил, что во Франции было шестьсот виновных и что для них будет достаточно шестисот веревок... Ха, ха, ха! Месяц назад я немного ошибался! События пятого и шестого октября меня просветили... Теперь я понимаю, что не шестьсот виновных заслуживают суда, а десять, двадцать тысяч аристократов достойны виселицы. Жильбер улыбался. Ему казалось, что такая злоба граничит с безумием. - Примите во внимание, - заметил он, - что во Франции не хватит пеньки на то, что вы задумали, а веревка станет дороже золота. - Я думаю, что для этого скоро будет найден новый, более надежный способ... - отвечал Марат. - Знаете ли, кого я жду к себе нынче вечером и кто минут через десять постучит вот в эту дверь? - Нет, сударь. - Я ожидаю одного нашего собрата.., члена Национального собрания, вам должно быть знакомо его имя: гражданин Гильотен... - Да, - отвечал Жильбер, - это тот самый господин, что предложил депутатам собраться в Зале для игры в мяч, когда их выдворили из зала заседаний.., очень хитрый господин... - Знаете ли, что недавно изобрел этот гражданин Гильотен?.. Он изобрел чудесную машину, которая лишает жизни, не причиняя боли, - ведь смерть должна быть наказанием, а не страданием, - и вот он изобрел такую машину, и в ближайшие дни мы ее испытаем. Жильбер вздрогнул. Уже второй раз этот человек напомнил ему Калиостро. Он был уверен, что именно об этой машине и говорил ему граф. - Слышите? - воскликнул Марат. - Вот как раз стучат, это он... Поди отопри, Альбертина! Жена, вернее, сожительница Марата, поднялась со скамеечки, на которой она, скрючившись, дремала, и, еще окончательно не проснувшись, медленно, пошатываясь, пошла к двери. |
