|
Дантон стоял перед выбором: либо он решится на коммуну, и тогда его ждет триумвират вкупе с Маратом и Робеспьером; либо Собрание решится положиться на него, и тогда он станет диктатором. Он не желал быть рядом с Робеспьером и Маратом; однако и Собрание не хотело его самого. Когда ему доложили о Жильбере, он находился в обществе своей жены, вернее, жена лежала у него в ногах: о предстоящей резне всем было известно заранее, и несчастная женщина умоляла его не допустить кровопролития. Бедняжка умерла от горя, когда резня все-таки произошла. Дантону никак не удавалось растолковать ей одну вещь, весьма, впрочем, очевидную: он не мог воспротивиться решению коммуны до тех пор, пока Собрание не облечет его властью диктатора; опираясь на поддержку Собрания, он мог надеяться на победу; без помощи Собрания он был обречен на провал. - Умри! Умри! Умри, если это необходимо! - кричала бедная женщина. - Но резни быть не должно! - Человек, подобный мне, просто так не умирает, - отвечал Дантон. - Я готов умереть, но так, чтобы моя смерть принесла пользу отечеству! В эту минуту доложили о приходе доктора Жильбера. - Я не уйду до тех пор, - заявила г-жа Дантон, - пока ты мне не дашь слово сделать все возможное, чтобы помешать этому возмутительному преступлению. - В таком случае оставайся здесь! - отозвался Дантон. Госпожа Дантон отступила на несколько шагов, пропуская мужа к двери, чтобы он мог встретить доктора, которого он знал в лицо и понаслышке. - А-а, доктор! - воскликнул он. - Вы как раз вовремя; если бы я знал ваш адрес, я, признаться, сам послал бы за вами! Жильбер поздоровался с Дантоном и, увидев позади него заплаканную женщину, поклонился ей. - Позвольте представить вам мою жену, жену гражданина Дантона, министра юстиции, которая полагает, что я один достаточно силен, чтобы помешать господину Марату и господину Робеспьеру, опирающимся на поддержку коммуны, совершить задуманное, то есть не дать им убивать, уничтожать, душить. Жильбер взглянул на г-жу Дантон: та плакала, умоляюще сложив руки. - Сударыня! - обратился к ней Жильбер. - Позвольте мне поцеловать ваши милосердные руки! - Отлично! - вскричал Дантон. - Кажется, ты получила подкрепление! - О, скажите хоть вы ему, сударь, - взмолилась несчастная женщина, - что если он это допустит, кровь невинных на всю жизнь несмываемым пятном падет на него! - Добро бы еще только это! - заметил Жильбер. - Если это пятно останется на лбу у одного человека, который, полагая, что приносит пользу отечеству, добровольно запятнает свое доброе имя, пожертвует ради отечества честью, подобно Децию, пожертвовавшему во имя родины жизнью, это бы еще полбеды! Что значит в переживаемых нами обстоятельствах жизнь, доброе имя, честь одного гражданина? Но ведь это пятно ляжет на Францию! - Гражданин! - перебил его Дантон. - Скажите: когда извергается Везувий, может ли какой-нибудь смельчак остановить его лаву? Когда наступает время прилива, властен ли кто-нибудь помешать Океану? - Когда есть человек по имени Дантон, такого смельчака искать не нужно; люди говорят друг другу: "Вот он!" - Нет, вы все просто сошли с ума! - вскричал Дантон. - Неужто я должен сказать вам то, в чем не смею признаться перед самим собой? Да, у меня есть воля; да, я наделен талантами, и если бы Собрание пожелало, в моих руках была бы и сила! А знаете ли вы, что произойдет? То же, что было с Мирабо: его гений не мог подняться над его дурной репутацией. |
