Докладываю начальнику штаба: днем на переправу не пробиться. Немцы подтянули столько артиллерии, что такого заградительного огня я лично за всю войну еще не встречал…

В этот момент в землянку командного пункта вошел командир корпуса. У него было обрюзгшее лицо, чаше всего я наблюдал такие лица у летчиков, неудачно проведших ночь за преферансом… Генерал заставил меня повторить доклад и с места в карьер понес:

— Панику сеять?! Не позволю! Война есть война, без потерь не бывает! Тут не коленками чечетку выколачивать надо, а головой работать… думать надо… соображать! Паникеры и трусы в корпусе мне не нужны!

Мне сделалось обидно. Знал я твердо: Абаза — не паникер и не трус, поэтому отважился и перебил командира корпуса:

— Вы можете послать меня на переправу снова, но оскорблять не имеете ни оснований, ни, между прочим, права!

Услыхав мои слова, он будто споткнулся и вроде даже успокоился:

— А что-нибудь дельное можешь предложить?

— Если рассчитывать на уничтожение переправы с воздуха, — сказал я, — сподручнее всего это сделать ночникам, ближним бомбардировщикам…

Договорить генерал не позволил, он снова закричал:

— По-твоему, пусть девки корячатся? Пусть их зенитки чешут? Хорош гусь! Хрен тебе такое удовольствие будет!! Сам полетишь! Понял? Сейчас полетишь!! У меня ведомым пойдешь!!! Через полтора часа переправа должна быть снесена, я командующему обещал, он ждет.

Спустя час двадцать минут меня подбили на подлете к реке. С трудом перетянул линию фронта и завалился невдалеке от нашей артиллерийской батареи. Оттуда попал прямиком в госпиталь. В свой полк вернулся через полтора месяца. Но еще раньше узнал: переправа в обещанное командиром корпуса время разбита не была. Командир корпуса с задания не вернулся.

Сегодня я вовсе не собираюсь выяснять, кто был прав, а кто ошибался, не собираюсь исследовать события минувшей войны ни с позиций тактических, ни тем более в масштабах стратегии. Одно знаю твердо: когда что-либо достается «любой ценой» или «во что бы то ни стало», чаще всего это плохо.

А главное, я хотел пояснить, почему я тревожусь, глядя на малышей: из каждого Вовочки, Вовика непременно вырастает Владимир Иванович, Владимир Павлович, Владимир Андреевич…

Наш покойный командир корпуса, конечно, по случайному совпадению, был Владимиром Владимировичем, как и Вовик, хозяин Джека…

48

Мы жили в очередном гарнизонном городке. Неустроенность в те послевоенные годы была делом совершенно нормальным и даже привычным. Мебель я выписал со склада, какая была — частью она оказалась старой, довоенной, частью трофейной. Другой взять было просто неоткуда.

— Не боишься садиться в это кресло? — спросила жена. — У меня такое ощущение, что пружины сейчас укусят.

— Разве я, обойщик? Меня никто не учил ремонтировать эту рухлядь, — попытался я как-то отвертеться.

— А мне казалось, что в этом доме все-таки должен быть мужчина…

— Раз есть дети! — пошло перебил я жену. — Ты это хотела сказать?

Она брезгливо поморщилась и не удостоила меня ответом. Злился я долго, сам растравлял себя: упрекать всякий может. Проще всего упрекать. И можно ли уметь все? Вот тут я и споткнулся. А много ли я умею? Слесарить слегка могу, столярничать самую малость… А подметки подбить или брюки переделать, как? Позволь, вроде бы обращаясь к своему оппоненту, возражал я, а пилотаж не умение разве? А штурманская подготовка? А чтение синоптических карт?.. Контрдоводов было много, только звучали они почему-то не очень убедительно.

У мужчины должны быть руки.