У мужчины должны быть руки. Это прежде всего. И обязательно.

В воскресенье я вытащил старое кресло в сарай и осторожно распорол боковой шов на обшивке. Из сиденья полезла грязная, свалявшаяся вата. Снять обшивку мне удалось не сразу. Но удалось. Пружины при ближайшем рассмотрении оказались ни к черту. Их пришлось выкинуть. Выпросив у соседа кусок резинового амортизатора, я вместо пружин перевел кресло на «резиновый ход». Заложил свежую вату, для гладкости поверх ваты расправил еще шерстяные портянки и затянул обшивку. Кресло нормально пружинило. Сиденье было ровным. Но… ни молодость, ни былая красота у кресла не появились, увы.

А жена отреагировала так:

— Прогресс в мире животных, труд формирует человека. Подарить тебе новый молоток?

Почему-то я обиделся и… нет, не буду повторяться, просто скажу: мне снова пришлось извиняться и заглаживать очередной домашний конфликт.

Но урок с креслом не прошел зря. Постепенно я реставрировал всю нашу жалкую мебель, а сверх того сменил всю электропроводку в квартире. Можно сказать, я рос на глазах семьи, строго придерживаясь главного авиационного принципа: от простого — к сложному.

Как раз в эту пору в полк пришел новый заместитель командира. Судить о нем я не мог, видел майора лишь один раз — на офицерском собрании, когда командир представлял Лапшина и традиционно произнес: «Прошу любить и жаловать».

Спустя дня три, может, четыре иду по стоянке и замечаю: мой бывший механик, переведенный в звено управления полка, старшина-сверхсрочник Алексеев, стоит перед Лапшиным — руки по швам, в глазах тоска…

Слышу, Лапшин выговаривает механику:

— Двигатель на малых оборотах глохнет через каждые сто метров… рулить невозможно… Кто летал на вашем самолете раньше? Что вы делали с мотором? Ни на что не похоже, товарищ старшина! Вижу, вы не мальчик…

Алексеев и правда давно уже был не мальчик, но мне его жалко стало. Он безответный мужик, Гриша, такой уж характер — все будет молчком, молчком переживать, слова в оправдание не выговорит, даже если и не виноват.

— Товарищ майор, я эту машину отлично знаю, до самого последнего времени все на ней было исправно. Но позвольте глянуть. — И, не дожидаясь, что скажет майор, командую Грише: — Стремяночку давай, капот открой, так… отвертку, пожалуйста…

Как говорят, не успел Лапшин охнуть, я карбюратор отрегулировал, жиклер малого газа отпустил немного. Велел Грише в кабину сесть, запустить движок. На работающем моторе окончательно малый газ довел и говорю:

— Прошу лично проверить. По моему разумению, лучше быть не может: экстралюкс…

Лапшин проверил. Остался вроде доволен. Спрашивает у меня:

— Техник звена?

— Никак нет. Летчик. — Понимал, всех сразу он запомнить не мог, и потому не обиделся.

— Летчик? А что это не за свое дело беретесь?

— Почему не за свое? Самолет, мне кажется, мое дело…

— Летать ваше дело, а не гайки крутить.

— Извините, но, я полагаю, тот, кто не может отрегулировать двигатель, скорее извозчик, чем летчик.

И нажил себе врага. Ох, не любят люди правды, если она их не украшает…

49

В конце концов мы завоевали полное и безраздельное господство в воздухе. Дорого это стоило — потребовалось себя преодолеть, над обстоятельствами подняться, но так или иначе, а господство было наконец в наших руках.

И ощущения в полете сделались совершенно иными. Поверьте, я даже не особенно удивился, когда услыхал от зеленого пилотяжки-стажера, честно говоря, порядочного нахала, вот такие слова:

— Сбить его не штука, как найти?!

Конечно, это было наглое преувеличение: сбить противника редко когда бывает просто, он ведь тоже жить хочет… Но и то верно — отыскать противника в ту пору сделалось очень трудно.