– Лаборатория – это хорошо. Это и я бы не отказался...

Про себя Фагрим прикидывал: расходы на ремонт будут не маленькие, но домик, возможно, удастся купить дешево, так на так и выйдет. Если человек умирает без наследников, дом отходит городу. Надо попросить десятника поговорить с Хранителем, они же родственники.

– А здесь – кухня! Я буду стряпать, меня кухарка учила! И на рынке покупать учила так, чтоб дешево!

«Дешево – это хорошо, – вздохнул про себя Фагрим. – Ты, малыш, и не представляешь себе, как нам придется на всем экономить. Вольную я тебе дам, но много ли тебе с нее будет радости? Отребье, пустое место. Далеко не пойдешь. Будешь для аптекарей в ступке зелья растирать, если повезет. А я хочу сделать из тебя лекаря. Но тут кличка не годится, нужно имя. Лекарь Головастик... смешно! Значит, как ни крути, придется мне тебя усыновлять. А это очень дорогая процедура. Да еще, помимо законных платежей, придется в разные лапы деньги совать... И это еще хорошо, что я из Семейства, а не из Рода. Был бы я знатен, с меня бы чиновники вообще сто шкур спустили. Чтоб знатный человек усыновлял мальчишку из Отребья, да как такое можно... Но все равно придется крепко раскошелиться. Ничего. Мне не привыкать гонять медяки по ладони. Во мне умер целитель – в тебе, малыш, он возродится».

Тут в бурьяне что-то зашуршало.

Головастик обернулся, вскрикнул, упал на колени, протянул перед собой руки.

Из бурьяна, дрожа от волнения, выглядывала маленькая остромордая собачка. Рыжая шерсть всклокочена, вся в репьях. Дернулась было бежать прочь... застыла... и с пронзительным визгом кинулась к Головастику, прыгнула на протянутые руки, принялась истово вылизывать мальчику лицо.

По щекам парнишки текли слезы, собачонка слизывала их.

– Пилюля, – бормотал мальчуган, – Пилюля моя... хорошая... нашлась, нашлась...

Наконец он опомнился, обернулся к новому хозяину, выдохнул умоляюще:

– Это Пилюля... она моя... можно мне ее... оставить?

Фагрим улыбнулся:

– Только если ты уверен, что это лохматое чудовище не растерзает в клочья моего Лопуха.

Пилюля счастливо тявкнула.

* * *

Легкие сумерки нависли над зверинцем. Тропинки меж клетками и вольерами опустели, зеваки разошлись по домам. Кто увлекся и забыл о времени, тому без обиды напомнили охранники: мол, пора тебе, добрый человек, на выход, на свой медяк ты уже насмотрелся на зверей, ворота закрываются...

А вот молодую, красивую, богато одетую даму никто не гнал. Она приходила в зверинец не впервые – и платила не медью, а серебром. Главный смотритель велел охранникам даму не торопить. Не хочет она в толпе толкаться, угодно ей вдоль клеток в одиночестве походить – пускай. Платит же! А насмотрится на зверушек – отпереть ей калитку без худого слова.

Сейчас дама стояла напротив просторного вольера с тигром, отделенного от тропинки с зеваками железным барьером. Днем тут ходит охранник, приглядывает, чтоб озорники не лезли к прутьям ограды и не швыряли в тигра всякой дрянью. Гордость зверинца, грозный красавец...

Сейчас тигр не ходил по вольеру, не ревел, не хлестал себя хвостом по бокам. Лежал, не сводя глаз с женщины. Она тоже глядела на него в упор. Отороченная мехом накидка распахнулась, не скрывая большой живот женщины.

Женщина говорила ровно и ласково:

– Не тревожься за меня, алмаз мой. У меня всё хорошо. И с твоим ребенком тоже будет всё в порядке. Зря ты так гневался в начале лета, когда узнал, что я открыла тайну нашего брака. Сам посуди: если бы я тогда промолчала, сейчас я была бы нищенкой. Или умерла бы с голоду. Разве с животом я смогла бы по-прежнему зарабатывать себе на жизнь? А ведь я по-прежнему нужна тебе, верно?

Верхняя губа тигра сморщилась, словно он хотел зарычать, но сдержался.