Он шел по тропинке над эллингом, и шагал очень быстро.

А я стояла тут, держа драгоценный груз, ради которого он почти наверняка уже пытался совершить двойное убийство. И деться мне было некуда.

Первым делом необходимо было избавиться от свертка.

Присев, я пропихнула его между яхтой и краем платформы. Яхта была пришвартована впритык, и на какое-то душераздирающее мгновение мне почудилось, что места не хватит: сперва тюк запутался в куртке, а потом намертво застрял в щели между бортом и платформой и я не могла сдвинуть его ни в какую сторону, а когда попыталась вытащить обратно, то опять же не смогла, такой он был скользкий...

Бросившись на колени, я уперлась в «Алистера» плечом и со всех сил налегла. Яхта качнулась в сторону, совсем чуть-чуть, на дюйм или даже меньше, но мне хватило и этого: после короткой отчаянной борьбы я смогла протолкнуть сверток вниз.

Он канул в воду со слабым всплеском. А через долю секунды эхом прозвучал второй всплеск, тихий, но роковой, – то выскользнул у меня из кармана и пошел ко дну пистолет Лео.

На один дикий, безумный миг полной паники я подумала нырнуть вслед за свертком и пистолетом и спрятаться под платформой, но здесь я бы не пролезла, а обегать яхту кругом времени не было. Да и потом, Годфри все равно бы меня услышал. Его ключ уже нащупывал в темноте замок.

Оставалось лишь одно укрытие, но самое опасное. Яхта. Мне пришло в голову остаться стоять где стояла и попытаться изобразить святую невинность, но даже если бы на «Алистере» не было ничего спрятано и Годфри нашел бы меня тут, за запертой дверью, никакой блеф не сработал бы. А поскольку яхта скрывала таинственный груз, надежды не было и вовсе. Нет, либо каюта, либо ничего.

Когда ключ Годфри вошел в замок и со щелчком повернулся в нем, я находилась на борту и бесшумно, как призрак, спускалась вниз. Как открывалась дверь, я не слышала: забилась, точно мышка в норку, в самый дальний угол четвертой койки, как можно тщательнее накрывшись грудой сваленных там одеял.

Они пахли пылью и карболовым мылом. Удушливая, непроглядная темнота давала мне хоть слабое ощущение безопасности. Беда в том, что под этой грудой было совершенно ничего не слышно, а ведь из всех органов чувств сейчас лишь слух мог помочь мне определить, чем там занят Годфри.

Напрягаясь изо всех сил и стараясь хоть что-то разобрать сквозь бешеное биение сердца, я могла получить лишь самое слабое представление о том, где он сейчас находится и что делает. Оставалось одно – лежать тихо и молиться, чтобы он не зашел в каюту.

Яхту сильно качнуло, и на миг мне показалось, что Мэннинг уже на борту. Но это опять был всего лишь ветер. Похоже, он все усиливался, резкие порывы поднимали волны, со шлепаньем ударявшие в корпус яхты и чмокавшие вокруг свай, на которых держалась платформа. Я ощутила рывок «Алистера», когда его потянули за веревку, а потом сильный толчок – Годфри запрыгнул на палубу.

Ползли бесконечные минуты, наполненные приглушенными звуками ночи, но, прислушиваясь во все уши, я скорее чувствовала, чем слышала, как Мэннинг ходит по яхте. Яхта стала устойчивей и лишь слегка покачивалась на легких волнах, пробегавших под килем. В каюту ворвался поток свежего воздуха, запахло морем, и я догадалась, что Годфри, должно быть, распахнул ворота на море, а это могло означать, что он не собирается долго мешкать...

Ветер стал еще сильней. Яхту закачало, вода с шипением прокатилась вдоль бортов. Палуба заскрипела, «Алистер» чуть приподнялся, и я различила характерный звук натягивающейся веревки и клацанье металла.

Теперь я знала, что произошло. Ошибки быть не могло. Все – и палуба, и металл, и снасти – пришло в движение, яхта ожила и вышла в море.