— Это Вихарев-то?

— Да. А я ему: не за орден, говорю, бьемся. За свою землю.

— Оно конечно так, а все-таки и орден не помешает.

Споткнувшись, Ипат выронил мины. На секунду друзья замерли. Побледневший Лукич отбежал в сторону.

— Пронесло! — с облегчением выдохнул Ипат.

— Ну и напугал ты меня. Выкрути ты эти гайки, ради Христа, — показав на взрыватели, сказал Лукич. — Мыслимо ли дело. Упади они сейчас ничком, костей бы не собрали.

— На них надо крепко нажать, чтоб в действие привести. А выкрутим, так обратно и не поставить. Хитрая штука, — упрямо сказал дед.

Когда старикам дали мины и объяснили правила обращения с ними, Ипат попросил ввернуть взрыватели, чтоб мины были в готовом виде. Так, заряженные, он и решил нести. Как ни уговаривал Лукич разрядить мины, Ипат отказался.

— Могут в любую минуту понадобиться. Следует держать наготове, — твердо сказал Ипат.

Лукичу пришлось смириться, но держался он в отдалении от Ипата. Потом привык и забыл, что мины заряжены. Сейчас, когда они упали и покатились по земле, у старика волосы на голове зашевелились.

— Вот, старый черт. Трудно тебе их обезвредить. Выкрути, говорю, взорвутся ведь, — рассердился Лукич.

— Не взорвутся. Идем, — спокойно сказал дед.

Поднял мины и зашагал вперед. Лукич выждал, когда он отойдет шагов на двадцать, сердито перекинул автомат на другое плечо.

— Я с тобой рядом не пойду. Иди один, — заявил он.

Ипат оглянулся.

— Не дури. От них легкая смерть. Одним разом в клочья разнесет. Мигнуть не успеешь.

— Ты нарочно меня дразнишь.

— Была нужда.

До самого оврага шли молча, на большом расстоянии друг от друга. Обойдя овраг, Ипат спрятал мины в старое дупло. Когда он собирался спуститься в овраг, из-за деревьев вынырнул Лукич и приложил палец к губам.

— Кто-то есть. Мужицкий голос слыхал, — еле слышно прошептал он, наклонившись к самому уху Ипата.

Крадучись, подошли к обрыву, притаились. Ровный мужской голос что-то говорил, ни Васьки, ни Насти не было слышно. Лукич посмотрел на друга, тот пожал плечами.

16. В овраге

Под утро добрались до оврага. Настя помогла перевязать политруку чистыми тряпками ссадины, на ногу наложили согревающий компресс. Усталые, голодные завалились спать. Проснулись только к вечеру. Настя разожгла костер, повесила чайник и по просьбе летчика занялась разборкой мешка. Чего тут только не было: пара зарезанных, ощипанных кур, яйца в коробке перемешаны с рисом. Плитки заграничного шоколада, сало, какие-то пакеты, завернутые в серебряную бумагу. Васька поминутно бегал в землянку спрашивать назначение диковинок.

— Дяденька, а это что? — показывал он ровный кубик в пестрой обертке.

Политрук нюхал, читал надпись и объяснял:

— Это прессованная каша. Нужно ее варить в двух стаканах молока, или на худой конец воды, и выйдет хорошая каша с маслом.

— С маслом? — удивлялся мальчик.

Плавленый сыр в коробках, сушеные сосиски, три бутылки коньяку. Настю охватила жадность. Никогда у нее не было столько добра. Посоветовавшись с летчиком, Настя поставила на обед в чугунке вариться кур — как скоропортящийся продукт, мешок же перетащила в землянку. Внимательно слушала объяснения, сортируя и распихивая вещи под нарами.

— Тут вам запас месяца на два, — говорил политрук, лежа на Ипатовом месте. — Господин лейтенант был человек практичный, запасливый. Любитель покушать. Они куда-то переезжали и все продукты с собой захватили.