— После создания Теории Всего на основе принципа Информационного квантования появилось несколько интерпретаций экстремальных эффектов при информационной сингулярности. Та, которой придерживаются коллеги, если сильно упростить, заключается в том, что вся информация, когда-либо и где-либо организованная внутри горизонта событийной сингулярности нашей Вселенной, может быть доступна при локальной реализации эффектов информационного экстремума.

— В Зоне, — сказал я.

— В Зоне, — согласился Лев, — однако, лично я являюсь сторонником многомировой интерпретации.

Он снова сделал паузу, внимательно глядя мне в глаза.

— Поясните, — не выдержал я.

— Информационную конструкцию, лежащую в основе привычного нам мира, можно сравнить с операционной системой, — продолжил учёный, — в которой нечто может возникнуть только после определённой работы программ, производящих информацию. При этом сама суть работы этой системы анизотропна. Вы понимаете, о чём это?

— Вы о том, что раньше называлось термодинамикой, — ответил я.

— Совершенно верно, — кивнул Лев, — и в этом случае эффекты, доступные в Зоне, могут объясняться только существованием параллельных информационных систем.

— Это всё очень интересно, — сказал я, пожимая плечами, — но, к сожалению, любая из теорий никак не поможет нам разобраться в происходящем.

— Отнюдь, — хитро улыбнулся Лев.

— Поясните.

— Традиционный подход предполагает, что логика информационного экстремума будет в целом подчиняться привычной и понятной логике нашего мира, в котором мы все существуем. С поправкой на сложность информации, — ответил Лев, — тогда как многомировая интерпретация предполагает существование информационных систем, кардинально отличающихся от нашей. С точки зрения обывателя, даже близкие информационные структуры — миры — могут значительно отличаться рутинной логикой. И открытая вами закономерность косвенно подтверждает именно эту теорию. Хотя, конечно, оппоненты мне могли бы возразить, что эта закономерность — проявление некой совершенной технологии, цели использования которой мы пока просто не в состоянии постичь, — Лев сардонически усмехнулся и развёл руками, как бы демонстрируя всю нелепость подобного предположения.

Словно в ответ на его жест в столовую вошёл Михаил.

— Утро, коллеги, — кивнул он, — о чём это вы тут?

— Обсуждаем своевременное наблюдение Сергея, — ответил Лев, — которое, вероятно, спасло нам жизни.

— Так-то оно так, — вздохнул Михаил, — но вы же понимаете, что это означает?

Мы со Львом переглянулись; Лев опустил взгляд.

— Понимаете, Сергей, — сказал Михаил, наливая себе кофе, — контактёр всегда, в обязательном порядке, должен быть учёным. У нас это почётное место занимал, как вы догадываетесь Семёныч. Но целью экспедиции не был контакт как таковой — он поехал, потому что была вероятность позитивного резонанса. Мы же должны были расследовать то, что произошло с группой строителей. А вы тут находитесь потому, что какие-то параноики в вашем штабе решили, что ситуация со строителями могла быть результатом работы диверсантов Западного блока. И это, конечно же, было большой ошибкой.

— Наши параноики оказались правы, — заметил я.

— Да. Вот только диверсантов мы обнаружили уже внутри Зоны, — вздохнув, ответил Михаил, — а дорогу сюда пробил военный, а не учёный. Со всеми вытекающими.

— О чём это он?  — растерянно спросил я у Льва.

Лев вздохнул. Неодобрительно посмотрел на коллегу. Потом всё-таки ответил:

— Огромное значение для получения информации имеет направленность личности контактёра, — ответил он.