Чаще всего ракетопланами были фронтовые бомбардировщики. Несколько реже — разведчики. Последние делали из материалов на основе дерева и ткани, пропитанных какими-то полимерами. После сброса ускорителей они почти не засекались радарами, да и другими средствами оповещения тоже. Их единственным недостатком был относительно низкий радиус действия и крайняя зависимость от погодных условий. Так, при перемене ветра разведчик-ракетоплан мог просто не долететь до своих. Ведь на пути обратно аппарат, по сути, превращался в обычный планер. Но в нашем случае этот недостаток был вторичен — всё, что нам требовалось — это пересечь линию фронта.

На место прибыли в рассветных сумерках. Облака к этому времени стали более густыми и опустились ниже. Я даже начал думать, что Даниил, возможно, не так уж и не прав в своём решении действовать по рискованному варианту плана.

Мы лежали возле ограждения из колючей проволоки. Метрах в двухстах от нас стояла деревянная вышка охраны с пулемётчиком. Там был установлен мощный прожектор, но сейчас он не светился. Возможно, дозорные решили, что уже достаточно светло. Что ж. Спасибо им за это.

Мы не двигались, вычисляя интервалы пеших патрулей. Первый скрылся из вида минут пять назад. Никаких признаков следующего не наблюдалось. Я с тревогой глядел на небо — если замешкаемся больше, чем на полчаса, станет совсем светло. Потеряем преимущество.

За забором были замаскированные сетью стоянки аппаратов. Мы специально подошли к разведчикам — более серьёзные машины стояли по другую сторону лётного поля, где были сооружены настоящие бетонные бункеры, способные выдержать прямое попадание авиационного фугаса.

— Ты знаешь, что происходит с трупами? После сражений? — неожиданно шёпотом спросил Даниил, напряжённо вглядываясь куда-то вправо; я проследил направление его взгляда и увидел следующий патруль.

— Нет… — честно ответил я; странно, но я, и правда, раньше об этом никогда не задумывался.

— Когда-то очень давно тела хоронили в специальных местах. Они назывались кладбища, — ответил Даниил, — у некоторых бойцов было по несколько десятков могил. И кое-кто продолжал приходить к своим прошлым телам. Делали какие-то вещи, которые предписывали древние, сейчас уже забытые ереси…

— Как… странно, — вздохнул я.

— Да… — улыбнулся напарник, — теперь ты, по крайней мере, знаешь, насколько я стар.

— Кажется, я чувствовал, — я улыбнулся в ответ. И это было правдой — я никак не мог заставить себя называть напарника «Даня», даже про себя, хотя он и просил об этом при первом знакомстве. Почему-то упорно выходило только «Даниил».

— В то время мы сражались на мечах… бойцы всегда видели смерть. Чувствовали страдания… А теперь, эх, — он махнул рукой, — есть артиллеристы, которые и врага-то в глаза ни разу не видели. Не говоря уже о лётчиках.

— Война меняется, — я пожал плечами.

— Маскируется, — кивнул Даня, — старается показаться тем, чем она не является. Особенно, у этих… каждый раз поражаюсь, как они могут жить в таких городах. Притворяться, что всё… — он чуть запнулся, — что всё может быть не так. И при этом делать жуткие вещи с нашими людьми в своих подвалах.

Я не нашёлся, чем на это можно ответить. А через секунду напарник жестом скомандовал: «Пора!»

И мы синхронно, молнией метнулись вперёд, догоняя только что прошедший патруль, чтобы вогнать кинжалы в их сердца. Теоретически их не обязательно нужно было убивать. Но, по нашим прикидкам, это давало выигрыш во времени; несколько минут можно было не ждать, пока они бы отошли достаточно далеко. А сейчас каждая секунда имела значение.