Этой ночью мне приснился хоккейный матч. При­чем играли не шайбой, а гранатой-лимонкой. А я стоял на воротах и должен был ее поймать...

28 сентября 1997 года

10 часов

Москва,

больница Склифосовского

Сюда!

Это Шаламов. Он правый крайний нападающий. Он ждет паса. Стоит, широко расставив ноги и дер­жа наготове клюшку.

P-раз! Шайба словно по маслу заскользила меж­ду ног белобрысого хоккеиста без каски (кажется, это Бретт Халл), пересекла полосу разметки и как вкопанная остановилась у клюшки Шаламова.

Вжжж!

Брызги льда обдали его лицо — прямо перед Шаламовым притормозил бугай с номером «25» на рукаве. Это... черт, забыл, как его фамилия. Фран­цузская какая-то. Из Канады. Он попытался отнять шайбу у Шаламова, но не тут-то было.

ДррррИ

Твердый лед под ногами. Шаламов в четверть секунды приблизился. И отдал шайбу. Так, теперь к воротам. К воротам. Пока перед ними пусто и только вратарь в мощных доспехах стоит, загора­живая их своим телом. Ха! Есть тысяча и один спо­соб обвести его, обмануть.

Быстрее, пока несущиеся со скоростью гоночно­го автомобиля защитники не подоспели. Быстрее!

Ближе!

Ближе!

Ближе!

Шайба так и мелькает, подталкиваемая то спра­ва то слева, скользит. Вот металлическая рама во­рот, вот рукавица вратаря, вот его устрашающая маска, вот...

Что это?!

У вратаря в руках вместо клюшки копье. Точно такое же, какое находится в Музее естественной ис­тории в Нью-Йорке. В зале индейской культуры и быта. Как-то водили всю команду на экскурсию... Там на стене висит это копье, справа от входа. Длин­ное, потемневшее от времени. С огромным мощным стальным наконечником, намертво прикрепленным к толстому деревянному древку многими витками лозы...

С острия копья что-то капает. Что-то красное. Это кровь!

Стоп!

Нужно остановиться! Не получается. Идеально отполированные полозья коньков несут прямо на вратаря. Повернуть их невозможно!

Ближе! Еще ближе!

Вот вратарь уже замахнулся. Уже занес свое ко­пье. И белая маска исказилась в кошмарной ух­мылке. И только черные глаза без зрачков видны в двух круглых прорезях.

«Никуда не денешься. Поедешь как миленький!»

Все ближе и ближе! Копье летит еще быстрее. Шайба мечется вправо и влево, клюшка мягко сту­чит о лед.

И вот копье протыкает все снаряжение и впива­ется в бок. Проникает все глубже и глубже, и все тело пронзает боль.

Ужасная боль...

За воротами замелькала красная мигалка.

Значит, забил все-таки...

...А-а!

Опять кричит.

Ничего. Это отходит наркоз. Швы будут бо­леть еще долго. Но теперь у него все позади. Выжи­вет ваш бомбардир!

Эти слова Павел Бородин расслышал слабо, как через толстенную стену. Потом попытался открыть глаза. Веки слушались с трудом. Но все-таки слу­шались.

Первое, что он увидел, было то, что видят все паци­енты больниц, приходящие в себя после обморока или наркоза. То есть белый потолок. Поэтому в первую секунду он, как и многие, подумал, что попал на тот свет. А раз все вокруг белым-бело — значит, в рай.

Но острая боль в грудной клетке напомнила о том, что он еще находится на бренной земле. Он попытался пошевелить рукой — не вышло.

Бородин скосил глаз. Рука была прочно зафик­сирована, а из вены торчала толстая игла, продол­жающаяся прозрачной трубкой, прилепленной кус­ком пластыря. Трубка уходила куда-то вверх.

«Это капельница, — подумал Павел, — значит, я в больнице. Значит, я... жив».

Смотрите, доктор. Он открыл глаза.

Голос знакомый.