Ефимка надолго задумался, а потом изрек:

– Не знаю.

– Кстати, как ее зовут?

– А вам это зачем? – потупил взор дворник.

– Просто любопытно, – ответил Иван Федорович.

– Она не велела никому говорить ее имя. – В глазах дворника мелькнули злорадные искорки. – И я ей это обещал…

«Не может быть, – молнией мелькнуло в мозгу Воловцова, – похоже, он догадался и обрадовался тому, что мы ее не нашли».

Эта мысль взбодрила Ивана Федоровича. «Нет, все же дворник явно ломает перед нами комедию, – подумал он. – Надо как-то иначе повернуть допрос и заставить его раскрыться…»

– А какие деньги она у вас просила? – вдруг жестко и, что называется, в лоб спросил Воловцов. – Не те ли это деньги, что вы с вашим дядькой Иваном Калмыковым украли у Кокошиной, убив ее крайне жестоким и циничным способом?

Ефимка бросил на Ивана Федоровича острый взгляд, мгновенно потушив вспыхнувшую в нем злобу, и вдруг… заплакал. По-детски, надрывно и со всхлипами.

Это было настоящей неожиданностью для следователей. Они переглянулись и стали дожидаться, когда дворник снова заговорит.

– Я давно хотел… Я боялся… – начал сквозь слезы Ефимка. – Он меня заставил…

– Иван Калмыков заставил? – застигнутый врасплох признанием дворника, спросил Иван Федорович.

– Да, он, – всхлипнул Ефимка и поднял глаза на Воловцова. – Это я… Я во всем виноват… Это я рассказал ему про сундук и шкатулку с деньгами…

– Ну, успокойтесь, Ефим Афанасьевич, – стал мягко увещевать Ефимку Иван Федорович. – Успокойтесь и расскажите все по порядку…

Дворник кивнул. С минуту все сидели молча. Ефимка дважды глубоко вздохнул, пытаясь унять накативший плач, и, наконец, снова заговорил:

– Однажды хозяйка пригласила меня к себе. Стала расспрашивать меня об отце, как он умер, как это случилось. Я ей все рассказал. Она погладила меня по голове и сказала «Бедный, бедный». Потом выдвинула из-под кровати сундук и достала из него шкатулку. В шкатулке были деньги и какие-то бумаги. Она дала мне десять рублей и сказала, чтобы я потратил их на себя, купил чего-нибудь вкусного…

– И ты их потратил? – спросил Воловцов.

– Нет, – ответил Ефимка. – Мне давно никто ничего не дарил. Они вот… – С этими словами он достал из кармана коробочку из-под часов и открыл ее. Внутри, на бархатной подкладке лежала сложенная в несколько раз десятирублевая купюра…

Воловцов и Песков невольно переглянулись. Конечно, номер с коробочкой, в которой нищий дворник хранит подаренную десятку, – это что-то! Номер на вышибание слезы. Черт возьми, разве в человеческих возможностях так искусно играть? А может, это не игра вовсе? Может, Ефимка таков и есть: добрый, доверчивый, заблудший и потерявший после смерти отца жизненные ориентиры? Эта мысль коварной змеею вползла в голову Ивана Федоровича, отвлекая и мешая вести допрос.

– Хорошо, Ефим Афанасьевич, продолжайте дальше… – глухо проговорил он.

– Подметя двор и убрав мусор, я пошел к своему дядьке, чтобы рассказать ему, как мне повезло с хозяйкой. Он был дома, на огороде, и я подождал, пока он освободится. Затем мы поели картошки с луком и хлебом, и я рассказал ему о подарке.

«Значит, она хранит деньги в шкатулке, а шкатулка лежит в сундуке под ее кроватью?» – спросил он.