– Дальше…

– А дальше он потащил хозяйку в ее покои и положил около стола, а мне велел поправить коврик. И я поправил, – медленно продолжил рассказывать Ефимка. – Потом он достал из нутряного кармана кожуха бутылку и стал поливать из нее на хозяйку. Сильно запахло керосином. Он опрокинул керосиновую лампу, что стояла на столе, положил рядом бутылку и сказал мне:

«Это всего лишь несчастный случай, ты понял?»

«Понял», – ответил я.

Дядька пошел за ширму и выдвинул из-под постели сундук. Открыл его, достал шкатулку и вернулся радостный. В руках он держал какие-то листы. Были еще часы. А денег было не так много.

«А зачем тебе эти бумаги?» – спросил я.

«Ты дурак, – сказал он. – Это процентные бумаги. На них купоны, а это и есть деньги…»

У хозяйки, когда дядька тащил ее из передней, задралась юбка. Я наклонился поправить ее и увидел, что она дышит. Я обрадовался и сказал об этом дядьке. Но он радоваться не стал. А потом она открыла глаза, и тогда дядька взял керосиновую лампу и стал выливать из нее керосин прямо на лицо хозяйке. Сделать она ничего не могла, даже говорить не могла, только прикрыла глаза рукою. Тут дядька сделал ужасное. Он зажег спичку и бросил ее на хозяйку. Она сразу загорелась. Я хотел закричать, но не смог. Так и стоял над хозяйкой, покуда дядька не положил все в шкатулку, взял ее под мышку, а меня потащил вон из комнаты.

«Запомни, теперь мы соучастники убийства и ограбления, – повторил он. – Скажешь кому, и тебе крышка…»

Потом он закрыл дверь в покои хозяйки. У него получилось как-то, что крючок сам упал в петлю и запер дверь изнутри.

«Видишь, – сказал дядька, – дверь комнаты заперта изнутри. Теперь все подумают, что с твоей хозяйкой произошел несчастный случай или что она сама наложила на себя руки…»

Он захлопнул входную дверь, и мы тихонько спустились в коридор. Тут дядька попрощался со мной и предупредил, чтобы раньше, чем через две недели, я за своей долей не приходил. Я сказал, что мне ничего не надо, но он лишь посмеялся. И ушел… – Ефимка поднял глаза на Ивана Федоровича. – Это все. Я честно хотел сознаться… Но я не хочу на каторгу…

Какое-то время оба следователя молчали.

– Вы меня щас заарестуете? – спросил Ефимка дрожащим голосом.

– Мы вынуждены это сделать, – не сразу ответил Песков.

– А потом что, меня на каторгу поведут? – На дворнике уже не было лица.

– Сначала будет суд, – объяснил Песков. – Возможно, из соучастника преступления вы будете переквалифицированы в свидетели. Или присяжные заседатели признают вас невиновным, и тогда каторга вам не грозит, – добавил он. – В любом случае вы должны честно отвечать на все вопросы и быть предельно искренним…

– Ну, прямо, как сейчас перед нами, – не удержался вставить словечко Иван Федорович, причем не без иронии. Ефимка искоса взглянул на него, и Воловцов, все время наблюдавший за дворником, успел поймать его взгляд. К своему изумлению, он прочел в этом взгляде неприкрытую лютую ненависть. «Ну, вот ты и раскрылся», – не то обрадовался, не то опечалился Иван Федорович. Не хотелось думать, что этот парень к своим девятнадцати годам уже законченный негодяй…

Полицейские, что обыскивали дворницкую комнатку, увезли Ефимку в околоточный участок, где имелись арестантские камеры и где вот уже несколько дней сидел Иван Калмыков.