Однако лагерная машина по сортировке пленных продолжала работать. Пусть со скрипом, по инерции, но продолжала. Через некоторое время после раздачи пищи к нам подошел полицай из лагерной охраны.

   - Вы, оба, бегом на допрос к господину зондерфюреру!

   Полицай повел нас к лагерным воротам. Справа от входа располагалось что-то вроде контрольно-пропускного пункта, через который можно было попасть на территорию лагеря, минуя ворота. К КПП была пристроена караулка. Кухня и основная казарма охраны располагались неподалеку от ворот, но за территорией лагеря. Полицай подвел нас к одной из дверей, на несколько секунд исчез за ней, выйдя, ткнул в меня пальцем.

   - Ты - первый.

   Оказалось, что "господин зондерфюрер" - это уполномоченный местного гестапо в лагере. Русский язык он знал довольно хорошо, во всяком случае, обходился без переводчика. Пленных в лагере было немного, вновь прибывших всего четверо, поэтому торопиться гестаповцу было некуда. Беседа протекала в таком ключе: хозяин кабинета сидел на столе, свесив одну ногу, в правой руке он держал отполированную до блеска палку, похлопывая ею по ладони левой руки. На другом конце палки видны были бурые пятна.

   - Ты, комиссар?

   - Нет, я командир орудия, сержант. Документы же перед вами лежат.

   На документах он сидел, но это было неважно.

   - Бывший командир, - поправил меня гестаповец.

   - Бывший, - согласился я, против этого не попрешь.

   - Тогда, ты - еврей.

   - С моей-то фамилией? Да и не похож я на еврея.

   - Значит, ты - скрытый еврей.

   - Нет, я не еврей. Насколько мне известно, среди моих родственников не было евреев.

   А если и были, то незачем твоей гестаповской морде об этом знать. Зондерфюрер, помурыжив меня еще некоторое время, решил сменить пластинку.

   - Кто вчера агитировал пленных в бараке.

   - Никто не агитировал.

   - Врешь! Не хочешь говорить правду?

   - Я и говорю правду, никто никого не агитировал.

   И так еще минут двадцать. Он явно пытался вывести меня из себя, чтобы я сорвался, ляпнул, что-нибудь не то и дал ему основание пустить в ход привычный инструмент. Но я держался. В конце концов, ему этот спектакль надоел, и он подвел итог нашей "беседы".

   - Ты - хитрый скрытый еврей, который не хочет сотрудничать с немецким командованием. За это ты будешь наказан. Дежурный!

   В комнату ввалился полицай, дежуривший в пропускном пункте. Щелкнул каблуками и вытянулся, прижав ладони к бедрам и чуть согнув руки в локтях. Как его фрицы выдрессировали! Настоящий цирк. А стоечка-то характерная, не врет наш советский кинематограф.

   - В бункер, - отдал распоряжение зондерфюрер, ткнув в меня своим жезлом.

   Когда меня выводили, Хватов все еще подпирал стену возле двери, мы успели перекинуться с ним взглядами. Бункером оказался холодный погреб, располагавшийся под сторожкой. В бункер вела узкая, крутая лестница. Полицай подождал, пока я спущусь вниз и закрыл дверь, отсекая дневной свет. Попытался найти хоть что-нибудь, на что можно присесть. Не нашел. Пришлось садиться на холодный земляной пол. Я уже настроился на долгое одиночество, но из дальнего угла неожиданно прозвучал хриплый с присвистом голос.

   - А тебя сюда за что?

   - Да так, ни за что.

   - Осторожный.

   Человек, видимо, хотел рассмеяться, но закашлялся.