Лобстер с дядей Пашей сидели в обнимку на скамейке рядом с гаражами-«ракушками» и пели, тут же, на скамейке, была разложена нехитрая закуска, стояла чекушка водки, пакет апельсинового сока. На Лобстере был офицерский бушлат, на голове фуражка.

— Олег, у тебя совесть есть? — раздался в темноте голос Никотиныча.

— Ой, кто это? — притворно испугался дядя Паша.

— Это — Никотиныч, — сказал Лобстер заплетающимся языком.

— Папа твой?

— Не-а, — мотнул головой Лобстер. — Это мой друг. Мы с ним это… в шахматы играем. Дядя Паша звонко рассмеялся.

— Никотиныч, иди сюда, я с тобой тоже в шахматы поиграть хочу!

Никотиныч подошёл к скамейке. Недовольно посмотрел на дядю Пашу.

— Вы нас затопили, между прочим!

— Всё путём, расходы за мой счёт. — Сосед привстал. — Будем знакомы. Дядя Паша, полковник запаса.

Никотиныч неохотно пожал протянутую руку.

— Давай-ка лучше водки тяпнем, Никотиныч.

— Я водку не пью вообще… Олег, как ты завтра собираешься работать, интересно знать?!

— Какой он у тебя, оказывается, грозный! — пьяно рассмеялся дядя Паша. — А с виду не скажешь!

— Помолчите, пожалуйста! — раздражённо произнёс Никотиныч. — Олег, если ты сейчас же не отправишься домой…

— Ты его не трогай! — перебил его Лобстер. — Он, между прочим, в Чечне воевал!

— Олег, он тебя что, обижает? — грозно спросил дядя Паша.

— Не-не, всё в порядке! Это наши дела! — успокоил соседа Лобстер. — Ему учить некого, вот он меня и… дрючит, — пьяно рассмеялся.

— В общем, как знаешь! — Никотиныч уж собрался развернуться и уйти, как вдруг увидел, что бушлат на груди Лобстера зашевелился. Раздалось мяуканье, и из-за пазухи вылез чёрный котёнок. Он испуганно озирался, его большие глаза блестели в полутьме зелёными бусинами.

— Это Триллер! Дядя Паша подарил, — объяснил Лобстер.

Никотиныч понял, что Лобстер сейчас всё равно никуда не пойдёт, опустился с ним рядом на скамейку.

— Ну ладно, наливай, что ли!

Было раннее серое воскресное утро, и на платформе Выхино с табличкой «К Москве» стояло всего несколько человек. Среди ожидающих электричку был высокий кавказец. На нём была лёгкая куртка из плащовки. Он то и дело зябко поёживался от сырости и поглядывал на часы.

Раздался короткий гудок, в утренних сумерках засияли фары, и электричка медленно подползла к платформе.

Кавказец на несколько мгновений задержался в тамбуре, внимательно осматривая через заляпанное стекло вагон: два мужика — по одежде явно работяги, сонная семья с большими сумками — собрались в дальнюю дорогу, одинокий седой мужчина, прислонивший голову к оконной раме.

Кавказец прошёл по вагону, опустился на сиденье напротив седого. Мужчина открыл глаза.

— Привет. Электричка на семь минут позже пришла, — говорил кавказец по-русски почти без акцента.

— Да, — кивнул седой. — На всё воля Божья. Кавказец полез в карман куртки, достал из него несколько фотографий, протянул седому.

— У меня ума не хватает, как он Мальчика завалил? Такой замечательный стрелок был! Где я такого ещё найду? И Вояка сгинул. Я думал, парень щенок, а он зверь настоящий.

Седой внимательно рассматривал фотографии. Они были сделаны на улице, из машины. На одной Лобстер сидел на скамейке вместе с Никотинычем. Фотограф поймал его в смешной позе, с поднятыми руками и полуоткрытым ртом.