— И так, теперь перейдем к более личной теме. Опишите мне вашу жену.

Я завис. В смысле описать? Внешне? Или мои внутренние ощущения, когда я видел ее? О чем вообще речь, и причем тут моя жена?

Я попытался представить ее и завис. Живого образа не формировалось. Только статичные картинки, фотографии, которые я видел на цифровой рамке. Какого черта? Что это вообще за фигня? Может быть, я реально схожу с ума?

— Федор? — переспросил он.

Я глянул на внутренние часы, и заметил, что с последнего вопроса прошло уже три минуты. Это как?

— Следующий вопрос, — прохрипел я.

— Хорошо, — сказал он. — Опишите свои чувства к жене и сыну.

— Я любил их.

— А что такое любить с вашей точки зрения?

— Заботиться и защищать.

— То есть, вы видите свою роль в семье, как защитника? — продолжил он.

Я постепенно начинал закипать. Какого хрена он себе позволяет? Кто он такой, чтобы меня судить? Да, я облажался, моя ошибка была роковой, но я не дам какому-то сопляку тыкать меня в это лицом, словно щенка в лужу его же мочи.

— И как вы считаете, вы справились со своей ролью защитника? — спросил он.

Тут я не выдержал. Вскочил, сорвал с головы электроды, рванулся вперед и схватив доктора за шею, впечатал его лицом в стол. Послышался хруст, я ударил его еще раз, перевернул, бросил на стол, схватил за горло.

Перед глазами все плыло, всплывали красные круги. Секунда, другая, мелкий выскочка задергал ногами, попытался ударить меня рукой, но я встряхнул его и сжал горло еще сильнее.

А секунду спустя мое тело выгнулось, и я рухнул на землю. Судорога, которая пронзила его, была явно искусственного происхождения, но я пока не понимал, что именно происходит.

Меня чуть не вырвало. Наверное, если бы я что-нибудь успел съесть сегодня, то непременно оконфузился бы, но увы, с самой ночи в моем рту не побывало ни крошки. Только потом до меня дошло, что это действие электрошока. Скорее всего, меня попросту долбанули тазером.

Секунду спустя меня перевернули на спину, а мои руки оказались перевязаны эластичной лентой. Не наручники надели, потому что их я легко разорвал бы, а именно перевязали лентой, которую не порвешь, и можно только резать.

А потом меня подняли на ноги, поставили перед доктором, который, часто дыша, держался за горло, на котором можно было отчетливо рассмотреть следы моих рук. По его красному лицу было видно, что ему пришлось тяжело.

Больше всего мы начинаем ценить то, чего лишаемся. Это же касается и воздуха.

— Вы психологически неустойчивы, — прохрипел он. — Я не могу допустить вас до работы.

— Ну ты, парень, тоже нашел кого провоцировать, — сказал ему охранник. — Хантера. Да он тебе башку оторвал бы, если б мы хоть на секунду задержались бы.

— Может быть, и стоило бы, — сказал второй. — Пойдем, Хантер.

Меня вывели из кабинета, отпустили уже через несколько шагов. Но руки развязывать не стали, похоже, боялись, что я устрою тут резню. Хотя удивительно, но я уже полностью успокоился. Меня накрыло ровно на несколько секунд, а тут все, словно водой смыло. Хотя раньше было не так.

— Может быть, посидишь в комнате отдыха, остынешь? — спросил один из охранников.

— Не надо, — я покачал головой. — Давайте меня к Косте. А еще лучше развяжите, и я сам пойду.

— Ладно, — сказал один из них, и мы вместе пошли в сторону кабинета, дверь которого, впрочем, тут же открылась.

Кадровик, очевидно, отреагировал на шум, он вышел наружу, посмотрел на меня.

— Хантер, — проговорил он. — Он тебя не допустил. Впрочем, это неудивительно, его уже половина компании прижать хочет, пытается выслужиться, думает, что он святее патриарха.