— Встать, суд идет! — по велению очкастого секретаря заседания в строгой юбке собравшиеся в зале послушно встали, кто с презрением, кто с сожалением глядя через железные прутья клетки на обвиняемого. Соловьев выглядел измученным и усталым, выискивая в толпе Нелли, Наталью Андреевну и дочек. «Конечно, она не простила. И поделом, за столько лет совместной жизни он так и не нашел возможности объясниться с супругой», — думал мужчина, слушая монотонную речь прокурора о подсчитанных литрах перекачанной водки и нанесенном государству ущербе.

Судья зачитывала прикрепленные к делу характеристики на тракториста с ликеро-водочного завода и известного спортивного общества, в котором когда-то тренировал мальчишек Соловьев. Родители составили коллективное обращение, в котором просили не наказывать обвиняемого строго, ибо тот дал их детям путевку в большую спортивную жизнь. Вызванные свидетели по очереди давали показания о том, как подсудимый, временно безработный, то бишь тунеядец, хранил бутылки с сорокаградусной в гараже, наклеивал желтым канцелярским клеем ворованные этикетки на тару, не давал помереть страждущим от алкогольного синдрома, при этом сбывал похищенное в местный ресторан, посылал материальную помощь на родину родственникам, хранил деньги на личном счету в сберегательном банке.

В объявленный перерыв напряжение нарастало. Всех свидетелей по заявленному списку опросили, вот-вот судья должна удалиться в совещательную комнату для вынесения справедливого приговора, ибо в советской системе координат мог существовать только гуманный суд. Вдруг дверь зала заседания приоткрылась, вошли Нелли и капитан Корнеев. Невозмутимый Соловьев, сильно ревнуя, густо покраснел при одной лишь мысли, что законная жена за время его отсутствия могла увлечься тем, благодаря кому он оказался за решеткой. В висках бешено застрекотал пульс, не давая осознать в полной мере слова, сказанные властной судьей процесса в черной мантии:

— Вызывается свидетель Корнеев Иван Николаевич, капитан отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности Ленинского РОВД города Минска. В деле имеется справка о проделанном расследовании за вашей подписью. Вы хотели что-то дополнить?

— Да, ваша честь! — Корнеев положил форменную фуражку на трибуну и громко произнес: — Под фамилией Соловьев скрывается опасный преступник Григорий Федоров, разыскиваемый за покушение на убийство.

Толпа в зале, открыв рты от удивления, возмущенно загудела. Раздались крики:

— Неправда! — кричали одни.

— Вам лишь бы повесить на человека побольше преступлений! — вторили другие.

Соловьев встретился глазами с Нелли, перевел, затаив дыхание, взгляд на Корнеева, который продолжил:

— Отпечатки Соловьева оказались отпечатками Федорова, уроженца Магаданской области. На счету Соловьева (Федорова) разбойное нападение, пять лет исправительно-трудовой колонии и покушение на убийство сына прокурора Леонида Ледогорова. Федоров отсидел меньше половины срока, а в 1966 году освобожден условно-досрочно за примерное поведение. Ходатайствую о приобщении к делу характеристики из места заключения.

— Не пойму, как может относиться к делу характеристика пятнадцатилетней давности! — парировала судья.

— Сейчас объясню. Дело в том, что разбойное нападение на гражданку Веру Дольникову Соловьев, он же Федоров, не совершал. Его оговорил тот, кто сам нанес девушке непоправимый ущерб здоровью.

Зал загудел еще больше, кто-то стал выкрикивать бранные слова. Судья, постучав молотком, утихомирив таким образом толпу, сама возмутилась:

— Вы хотите сказать, что советский, самый гуманный суд в мире, мог совершить ошибку?

— Я и сам до недавнего времени не мог такого допустить.