|
.. Ад и тысячу дьяволов! Пылай огнем, терпенье благородного мужа, превращайся в тигра, кроткая овца..." Анисья Назарова тихо ахала; Латугин весь подался к свече, озаряющей волшебную книгу, по строчкам которой ползал ноготь Кузьмы Кузьмича. Сам Карл Моор гремел в темном сарае, - взбунтовавшийся человек, понятный взволнованным слушателям. Да еще какие находил слова, чтобы рассказать о своих обидах, вот это - пьеса, бьет под самый корень! Когда догорел огарок и Кузьма Кузьмич мрачно проговорил последние слова Карла, вспомнившего, идя на страшную казнь, о бедняке-поденщике, - Анисья и Агриппина стали вытирать глаза рукавами шинелей. "Правдивая вещица", - проговорил Латугин. И все сошлись на том, что Карл зря, сгоряча, неправильно убил возлюбленную Амалию, ее надо было взять в шайку, перековать. В этом месте Шиллера придется поправить, иначе из-за такой мелочи хорошая пьеса не понравится красноармейцам, и могут быть даже вредные последствия среди бойцов. Амалию, тут же у стола, решили не закалывать, а Карл ей говорит: "Иди домой, несчастная", - заплакав горько, она уходит. Анисье поручили играть Амалию, Карла - взялся Латугин. Подлеца и гада Франца хотели дать Байкову, - побоялись: не удержится, станет смешить публику; красноармейцы, как увидят его бороду, - так и грохнут. Решили: Франца играть Кузьме Кузьмичу, а чтобы он казался помоложе - обязать его наголо обриться. Старика графа Максимилиана фон Моора отдали красноармейцу Ванину, с густым голосом. Остальные роли расхватали Агриппина и молодые бойцы. Кто-то принес паклю и керосину, в сарае стало светло от дыма горящего факела. Не расходясь, начали репетировать. Даша вернулась, домой только под утро и еще долго рассказывала Ивану Ильичу, - он, босиком, в накинутой шинели, сидя на кровати, хохотал до слез... - Латугин Карла Моора играет? (И он прыскал и хрюкал, держась за живот.) Ой, не могу... Да знаешь ли ты, зачем он Карла Моора взялся играть, прохвостище? Он за Анисьей ухаживает... А ему Шарыгин обещался печенку вырвать... А Кузьма Кузьмич? Франца... Этот может... В чем же они - не в гимнастерках же будут ломаться? Я пошлю завхоза, на хуторе одном какой-то присяжный поверенный из Петрограда застрял с чемоданами... Разживемся сюртуками и фраками... - Ты так хрюкаешь, что просто нет охоты ничего тебе рассказывать. Пусти меня. - Даша залезла в кровать и улеглась к самой стене, спиной к мужу. Когда он осторожно подоткнул ей одеяло и прикрыл ноги шинелью, так как печь уже остыла и в хате было свежевато, Даша проговорила, засыпая: - Все будет хорошо. В полку теперь только и говорили что о театре. Сапожков прочел лекцию о немецкой литературе времен "Бури и натиска", где сравнивал бурных гениев - Шиллера, Гете, Клингера - с молодыми орлятами, разбуженными приближающимися зарницами Великой французской революции. |
