|
Наконец, господа, Астрономия нашла себе нового помощника — Магнетику, и тем самым подлинная Наука наконец-то позволила открыть секреты притяжений моря и магнитного направления Земли (о, ужас волн, о, ночь). Лишь слабые разумом поддаются страху, однакожь досужим рассуждениям случалось порождать всяческия бредни, что преобладали по большей части в давния времена, когда процветали старыя методы познания (тебе ли, не понимающему значения Времени, говорить о давних временах). Люди начинали страшиться с колыбели, и страх этот сопровождал их до самой могилы. Однакожь с тех пор, как появилась настоящая Философия, от подобных ужасов не осталось почти и следа (и все-таки для большинства людей жизнь по-прежнему есть сущее проклятье), и людей нынче не испугать теми россказнями, от каких дрожали их предки; все в мире преспокойно развивается, протекая по своему собственному подлинному руслу, в согласьи с причинами и следствиями. Этим мы обязаны экспериментам: ведь не смотря на то, что новая Наука еще не завершила открытия истинного мира, ей уже удалось повергнуть к своим ногам диких обитателей миров ложных. И тут я подхожу ко второй великой задаче Королевской Академии Наук (собравшиеся ерзают туда-сюда на стульях: им не терпится уйти, у них уж яйца чешутся, до того охота к шлюхам), коя состоит в том, чтобы выносить сужденья по части всего насущного: происходит ли костер от деревьев, растут ли рога из корней, возможно ли превратить дерево в камень, растут ли камушки в воде, какова Природа окаменевающих родников — эти и им подобные вопросы представляются нам занимательными (сказки для школьников, да и только). Мы пристально взираем на повторение всего хода эксперимента, наблюдаем все случайности и закономерности происходящего, и таким образом способны подвергать критическому и повторному исследованию те вещи, что открыты нашему взору (я, Николас Дайер, покажу им кой-какие вещи). Век наш, господа, есть просвещенный и проникнутый любознанием, век пытливый и трудолюбивый, век действия; он станет маяком для грядущих поколений, кои, изучивши наши работы, скажут: так вот когда мир родился заново. Благодарю вас.
Сэр Христ., как всегда, стоял неподвижно, будто статуя, покуда ему хлопали, однако тех, кто подходили к нему после того, как общество разошлось кто куда, он принимал со всею возможною любезностию. Я стоял на готове в конце комнаты, между тем как он, казалось, вовсе не обращал на меня внимания; за сим, весь дрожа, я приближился к нему, держа в руке наброски. А, Ник, говорит он, не могу я, Ник, теперь ими заниматься; да пойдем-ка сюда, я тебе покажу кое-что забавное. Лишившись дара речи (после того, как столько усилий потратил, чтобы доставить отвесные планы), я, однако, последовал за ним в другую комнату в обществе весьма немногочисленных других. Вот любопытное произведение Искусства, продолжал он, которое я не отметил в своей речи; и указывает на пейзаж, висящий перед занавесом. Как вы убедитесь, вещь эта заводная, говорит, а посему называется передвижною картиною. Тут он хлопнул а ладоши, а мы принялись смотреть: по сути, сие походило на обыкновенную картину, но тут корабли двинулись и, поплывши по морю, в скором времени скрылись из виду; из города выехала карета — лошади и колеса двигались совершенно отчетливо, сидящий же в карете господин словно приветствовал собравшихся. Я поднялся и сказал громким голосом, обращаясь к сэру Христ.: сие я уже видал в другом месте, только не знаю, в каком. После на глазах у изумленных собравшихся я вышел из комнаты на улицу и, очутившись в Кран-каурте, тяжко вздохнул. За сим я отправился к себе в комнаты и погрузился в крепкой сон. В конце дня разбудил меня Нат. Извольте, сэр, говорит, просунувши голову в дверь, тут внизу какой-то господин желает с Вами беседовать. Я соскочил с постели, решив, что это Гейес, змий эдакой, пришел ко мне домой, чтобы заставить меня сознаться во всем. Возвысивши голос, насколько хватило духу, я велел, чтобы тот подымался, а сам между тем, не мешкая, отер со лба пот льняною тряпицею. |
