Я стоял перед ним, не зная, как отвечать. Нет, сэр, я не заболел, но вспомнил про другое дело, вот и пошел себе своей дорогой.

Я был зол на себя за то, что не изучил твоих набросков Св. Марии Вулнот, продолжал сэр Христ., улыбаясь и голосом до того тихим, словно я и вправду болен был, они не при тебе ли случаем?

Они у меня тут, отвечал я и вынул из комода планы отвесные и подотвесные.

Никак, новая бумага чертежная? спросил он, забравши их у меня, у нее поверхность грубее.

Сею бумагою я обыкновенно пользуюсь, сказал я, он же словно бы и не слыхал.

Он исследовал чертежи, хоть и быстро: башенка, обозначенная литерой А, говорит, есть работа отменная, что до карнизов, то они, полагаю, лепные?

Да, таков мой замысел.

Хорошо, хорошо. А что ступени? Ступеней я не вижу.

Они не обозначены, но имеются, числом восемь, каждая шириною в четырнадцать дюймов, а высотою в пять.

Хорошо; стало быть, решено. Чертежи, Ник, выполнены отлично, творенье сие сможет выдержать ураган, в этом я не сомневаюсь. Помедлив, он начал снова: не будь Пожара, остались бы мы со старою, негодною церковью. У него, как говорится, времени было не занимать, и он, усевшись в мое кресло с подлокотниками, пустился в рассужденья: я, говорит, давно придерживаюсь того мнения, что Пожар был благословением, равно как и Чума, — так нам предоставился случай осмыслить секреты Природы, кои иначе могли бы ввести нас в недоуменье. (Я же был занят тем, что раскладывал чертежи по порядку, и ничего не сказал.) С какою силою разума, продолжал сэр Христ., взирали люди на то, как пламя пожирает их город, да я и теперь помню, как после Чумы и после Пожара к ним незамедлительно вернулась бодрость духа; забывчивость есть великая тайна времени.

Я помню, начал я, садясь в кресло напротив него, как чернь рукоплескала при виде пламени. Помню, как они пели и плясали у трупов в то время, когда свирепствовала зараза: то не бодрость духа была, но безумие. Помню я и бещинства, и то, как умирающих…

…То были случайныя превратности Фортуны, Ник, столь многому научившия нас в сей век.

Говорили, сэр, что Чума и Пожар были не случайны, но исполнены истинного смысла, что они являли собою признаки звериной Природы человеческой. На это сэр Христ. рассмеялся.

В тот же миг в комнату просунул голову Нат: вы звали? Не угодно ли чашку чаю или вина испить?

Чаю, чаю, воскликнул сэр Христ., а то от пожара со мною страшная жажда приключается. Нет же, нет, продолжал он, когда Нат вышел из комнаты, причин Чумы или Пожара невозможно приписать греху. Нещастия сии были вызваны человеческою небрежностию, а от небрежности имеется противоядие; помехою тут один лишь ужас.

Ужас, произнес я тихо, есть магнит, без коего не существовало бы нашего Искусства. Однако он слишком занят был своими мыслями, чтобы меня расслышать.

Мы, Ник, способны научиться управлять огнем. Так как он представляет собою распространение нагретых серных частиц, то ему, чтобы угаснуть без следа, потребен насыщенный воздух. Однако сие есть задача для будущих поколений. Что же до заразы, то в те времена я вел дневник, куда заносил ветер, погоду и протчия состояния воздуха, такие, как теплоту, холод и вес его; все это, вместе взятое, дало мне подлинную картину эпидемических заболеваний.

Что ж Вы не поведали сего тем, кто умирал от Напасти, отвечал я, вот было бы им облегченье.