Глория сунула в рот сигарету и уже готова была чиркнуть спичкой, но тут вспомнила, что в церкви курить не полагается, и сочла этот запрет слишком жестоким. Интересно, как долго все это обычно продолжается?

К счастью, скоро она уже сидела на заднем сиденье переполненной машины и улыбалась при мысли о предстоящем приеме у Шепардов — значит, день еще не совсем пропал.

Всю жизнь с восьми-девятилетнего возраста Глория привыкла полагаться на безошибочную, почти автоматическую реакцию своего мозга, умеющего приспосабливаться ко всякого рода разочарованиям. Разрывая яркую обертку на каком-нибудь пустячном или неудачно выбранном подарке, достаточно было послать себе мысленный сигнал, что ты именно этого желала, и тогда реакция оказывалась правильной, а порой даже удавалось повестись на свой же самообман.

— Как мило, — сказала она при первом взгляде на жилище Шепардов, производившее удручающее впечатление, — маленькое, заурядное, выкрашенное коричневой краской деревянное строение в окружении респектабельных особняков — и, вылезая из машины, повторила для пущей убедительности: — Какой милый домик.

Сейчас начнется прием, и Чарльз Шепард распахнет ей объятия и запечатлеет благоприличный поцелуй на ее щеке.

Но на настоящий прием это явно не тянуло — кроме кучки гостей вокруг жениха и невесты перед столиком с напитками здесь, собственно, никого не было, — и Чарльз, шагнувший ей навстречу, не распахнул объятия, так как обе руки его были заняты бокалами.

— К сожалению, моя жена не сможет к нам присоединиться, — сказал он. — Ей нездоровится, и поэтому она отдыхает у себя наверху.

— Ах, какая жалость, — сказала Глория. — Это она сидела рядом с вами в церкви? То есть в часовне?

— Нет, то была моя сестра. Она живет в Риверхеде. Забавно, это не так уж далеко отсюда, но мы сейчас увиделись впервые за несколько лет.

— Ваша семья из этих краев? Много поколений?

— Ну, «поколений» — это громко сказано. — Он смутился, как будто она спросила о его финансовом положении. — Хотя родня по отцовской линии здесь давно живет. А моя мать из Индианы, так что традиция была нарушена. И моя жена из Бостона.

— Я так хотела с ней сегодня познакомиться. С вашей женой, я хочу сказать.

— Она бы тоже с радостью. Ничего, в другой раз. Как-никак мы породнились, разве нет? Мы теперь одна семья.

Как он красиво выразился, подумала Глория, сразу ощутив прилив тепла, а Чарльз уже отошел в другой конец комнаты. Но через пару мгновений ей снова стало холодно, оттого что к ней робко подошел Кёртис Дрейк.

— Эй, Глория.

— Эй. Привет.

Это было ужасно. Она понимала, что также должна была назвать его по имени, но язык отказывался произнести «Кёртис».

— Рейчел сегодня такая хорошенькая, правда? — сказал он.

— Да, это правда.

— То есть она, конечно, всегда хорошенькая, но в девушке в день свадьбы появляется нечто такое, что это вдруг становится особенно ясно. И ты испытываешь тихую радость и гордость за нее.

— Да. Да, я знаю.

Ужасно, не то слово, а дальше было бы еще хуже, если бы Кёртис, печально отсалютовав ей стаканом с виски, не переключился на кого-то из гостей.

Только уже сидя в грязном, качающемся и погромыхивающем поезде, несшем ее в Нью-Йорк, Глория вдруг осознала, что ее ждет пустой дом. Дочь для нее потеряна, сын вернется еще не скоро, а значит, каждое утро она будет просыпаться в одиночестве и полной тишине, не зная, чем себя занять.