— Есть где разгуляться. — Риелтор сунул в карман свой комплект ключей и остался у дверей, давая молодым возможность оглядеться вокруг.

Стены имели самодельный вид — большие панели из светло-серых термоизоляционных плит, скрепленных с помощью деревянных реек, из которых торчали шляпки гвоздей, — и ничем не отличались от стен в родительском доме Эвана, поэтому Рейчел не стала привлекать к ним его внимания.

А разгуляться в самом деле было где. На первом этаже запросто разместились бы две пары, при этом особенно даже не входя в соприкосновение, а на втором этаже это ощущение строго обособленной частной жизни только усилилось.

Их спальня с примыкающей комнаткой для ребенка была практически отдельной квартиркой. С двух сторон были большие окна, а скромный камин тотчас вызвал у Рейчел эротические видения. Здесь под настроение они могут заниматься любовью на ковре при ярких всполохах и пляшущих тенях, живо повторяющих малейшее движение их тел.

— Мне нравится камин, — сказала она Эвану. — А тебе?

— Симпатичное преимущество.

— Ты хотел сказать «решающее преимущество».

Этими словами она его спровоцировала подмигнуть ей и прижать к себе, риелтору же пришлось тактично отвернуться.

И в памяти Рейчел навсегда отложилось, что именно этот камин вместе с толстым ковром подле него послужил для них обоих решающим доводом в пользу плана ее матери.

Глава 7

К концу первого года учебы в Ирвинговской школе у Филиппа Дрейка на одном локте твидового пиджака зияла дыра величиной с яблоко. Отдать его в починку он не мог, так как другого пиджака у него не было, и эта маленькая неприятность только подчеркивала безысходность его положения.

— Дрейк, ты безнадежен, — слышал он многократно, и зачастую это было лишь прелюдией к издевательствам торжествующей толпы, раз от разу все более изощренным.

С первого дня своего появления в Ирвинге, куда он приехал словоохотливым, много о себе понимающим юнцом, он честно пытался освоить науку, как не выглядеть в глазах сверстников придурком — уж очень незавидная это доля в любой частной школе, — однако терпел одно фиаско за другим. Первые же осень и зима показали его полную безнадежность, и хуже всего было осознание того, что винить надо только себя: «сам нарвался», бросали ему в лицо мальчишки.

Но с приходом весны произошли неожиданные изменения к лучшему: стало меньше насмешек, и даже появились первые, вполне приличные друзья. Были основания надеяться, что следующий год сложится для него удачнее (а для всякого школьника «следующий год» всегда овеян ореолом новизны), но прежде ему предстояло провести лето дома, а «дом» для Фила Дрейка с некоторых пор превратился в достаточно зыбкую и опасную территорию вроде школьной общаги, в которую он, не ожидая подвоха, с улыбкой и не закрывающимся ртом вошел в сентябре прошлого года.

Он был бы не прочь вернуться в их последнее пристанище на Гудзон-стрит с отслаивающейся штукатуркой, плохо закрывающимися дверьми и доброкачественным зеркалом, в котором вот-вот должны были обнаружиться признаки давно искомой зрелости; пусть та квартира была не бог весть что, но все-таки это свое, родное. Что же касается дома в Колд-Спринге, то наперед можно было сказать, что сестре — замужней беременной женщине — будет не до него и что ему придется каким-то образом находить общий язык с неразговорчивым, устрашающего вида чужаком, ее мужем.

После гладеньких, бесшумных железных дорог Новой Англии громыхающий, болтающийся из стороны в сторону лонг-айлендский поезд стал настоящим испытанием для его нервов.