Я цеплялась за кого-то очень надежного, кто снова оградил меня от смерти. От признательности щипало глаза, я расплакалась, уткнувшись Генриху в плечо.

– Все хорошо…

На плечи лег теплый плащ, и тут я поняла, что трясусь, как от холода. И закрыла глаза. Ну, и ладно. Он уже увидел меня слабой и беспомощной, потом, конечно, не раз мне это припомнит и высмеет мои способности наездницы, но сейчас я хотя бы могу немного побыть слабой.

– Ты молодец, Эллен!

Что?! Я подняла заплаканное лицо и оторопело посмотрела на него.

– На каком этапе я молодец: на том, что оскорбила тебя и сбежала, на том, что не справилась с лошадью и погубила ее, или на том, что ты увидел меня слабой?

– Ты молодец, что доверилась мне. Еще немного, и ты бы погибла. Я боялся до последнего, что гордость не позволит тебе уступить.

Его лицо было непроницаемым, невыразительным, словно маска. Как же я его ненавидела! Но он был прав. И за это я его тоже ненавидела.

– Спасибо, – выдавила я все-таки, признавая его поступок правильным. – Не думаю, что отец отозвал бы войска, если б я погибла. Ты бы мог избавиться от одной сварливой жены. Но ты профукал эту возможность.

– Я не мог лишиться наших пикировок. Они здорово разнообразят мою жизнь.

Я уже не могла ответить достойно: дрожала нижняя челюсть. Здравствуй, отходняк.

– Эллен, ты вся дрожишь.

– Это нормально. Я пережила шок. Лошадь была неуправляемой. Как вся моя жизнь. Сломя голову несусь куда-то. Может, к обрыву. Кто знает…

Я бормотала что-то еще, бессвязное и бессмысленное, проваливаясь в дрожь и тепло его тела, которые пытались одолеть друг друга.

– Почему ты мне не рассказала про домогательства епископа Гамаса? – вернул меня к действительности король.

Я притихла, пытаясь понять, как он узнал об этом. Не сам же епископ рассказал…

– Витторино написал мне письмо, но не успел отправить. Я нашел этим утром в его документах черновик, – пояснил Генрих.

Так вот почему епископа Гамаса ждала более страшная расправа, чем повешение…

– Лорд-канцлер хотел тебе наябедничать, – откликнулась я. – Но это не имеет теперь значения.

– Это всегда имеет значение. Никто не смеет так поступать с королевой.

Мороз пробежал по коже от этих слов. Генрих просто помешан на королевской чести.

– Так не нужно поступать ни с кем. Ни с королевой, ни с кем-то еще, – тихо возразила я.

– Ты права, – помолчав, ответил король. – Я рад, что он не попал мне в руки. У меня было сильное желание устроить ему страшную казнь.

– Не надо… ничего не надо…

Мне легче не становилось. Дрожь усиливалась. Еще не хватало убедиться в том, что Генрих – тиран и чудовище. Мне повезло, что с Гамасом расправился народ.

Послышались голоса слуг, но Генрих остановил все расспросы одной фразой:

– Все в порядке, найдите королеве новую лошадь.

Он помог мне спуститься, крепко обнял за плечи и провел в замок, к моим покоям. Я шла как механическая кукла, безучастно глядя на все вокруг. Я и впрямь казалась самой себе лишь игрушкой в руках Генриха, епископа, Витторино и других.

Король передал меня на руки служанкам, велел им сделать королеве горячую ванну и травяной чай и ушел, не попрощавшись.

Глава 39

Через час я соображала гораздо лучше, и мне стало стыдно. Благодарность за спасение пересилила сопротивление единоличному и авторитарному решению короля, и я поняла, что мне следует послушаться и поехать на фронт. Но признать правоту короля? Уступить? От одной мысли об этом мне сводило челюсть.