Большую часть времени я позволяла ему выходить сухим из воды. Но на этот раз я не хотела, чтоб он заставлял меня чувствовать себя воинствующим фанатиком или менее открытым и восприимчивым человеком, чем он. На этот раз дело было слишком личное.

– Сколько у тебя друзей-геев? – спросила я, наперед зная ответ.

– Ни одного, но…

– Ни одного, о ком ты знаешь. – Я сделала паузу, чтобы он понял.

– К чему это ты? – требовательно спросил Брюс.

– К тому, что я и сказала. Ни одного, о ком ты знаешь.

– Ты думаешь, кто-то из моих друзей гей?

– Брюс, я даже не знала, что моя собственная мать лесбиянка. Как считаешь, я могу иметь хоть какое-то представление о сексуальной ориентации твоих друзей?

– А-а, – глубокомысленно протянул он, успокаиваясь.

– Я к тому, что ты не знаешь ни одного гея. Так почему ты предполагаешь, что это так здорово для моей мамы? Что я должна этому радоваться?

– Она влюблена. Что в этом может быть плохого?

– А что насчет ее партнерши? Что, если она ужасна? Что, если…

Я начала плакать, в голове замелькали ужасные образы.

– А что, если они, например, куда-то пойдут, их кто-то увидит и швырнет бутылку им в голову? Или что угодно в таком духе…

– Ох, Кэнни…

– Люди такие злые! Вот к чему я веду! Понятно, что в самих геях нет ничего такого, но люди подлые… осуждающие… гнилые! И ты знаешь, какой у меня район! Да люди запретят нам угощать детей конфетами на Хеллоуин!

Конечно, правда была в том, что люди запрещали детям ходить к нам за конфетами с восемьдесят пятого года. Когда отец встал на скользкую дорожку, пренебрегая работой во дворе и давая свободу своему внутреннему художнику. Он принес из больницы скальпель и превратил полдюжины тыкв в нелестные, но точные изображения ближайших родственников моей матери, включая поистине отвратительную тыкву тетю Линду, которую примостил на нашем крыльце, увенчав платиновым париком, спертым из бюро находок больницы. И правда еще в том, что Эйвондейл не отличался особым разнообразием в составе жителей. Никаких чернокожих, мало евреев, и я не помнила ни одного открытого гомосексуалиста.

– Кого волнует, что подумают люди?

– Меня, – всхлипнула я. – Иметь идеалы и надеяться, что все изменится, это, конечно, хорошо, но мы должны жить в настоящем мире, какой он есть. А мир… он…

– Почему ты плачешь? – спросил Брюс. – Ты беспокоишься за маму или за себя?

Разумеется, к тому моменту я уже слишком сильно ревела, чтобы отвечать, и сопли требовали большего внимания, чем все остальное. Я утерла лицо рукавом и шумно высморкалась.

Когда я вновь подняла взгляд, Брюс все еще говорил:

– Твоя мать сделала свой выбор, Кэнни. И если ты хорошая дочь, то ты его поддержишь.

Что ж. Ему легко говорить. Это же не Вся-из-себя Одри внезапно объявила посреди очередного кошерного ужина, что решила, так сказать, припарковаться на другой стороне улицы. Я бы поставила недельный заработок, что Вся-из-себя Одри в глаза не видела влагалища другой женщины. Она и своего-то, наверное, не видела.

Мысль, как мать Брюса лежит в джакузи и тайком потыкивает себя пальцами между ног, прикрываясь полотенцем из египетского хлопка, вызвала у меня смех.

– Понимаешь? – произнес Брюс. – Ты просто должна смириться с этим, Кэнни.

Я засмеялась еще громче. Покончив со своим долгом как бойфренд, Брюс перестроился на другую волну. Тон, до того менторский, понизился до интимного шепота.

– Иди сюда, девочка, – проворковал он, звуча во всех отношениях как Лайонел Ричи, поманил меня к себе, нежно поцеловал в лоб – и совсем не нежно спихнул Нифкина с постели.