Брюс пристально смотрел на меня, и я осознала, что помимо краткой характеристики его друзей я описала и его самого.

– Извини, – мягко произнесла я. – Иногда мне кажется, что у всех все проще, чем у меня, и что каждый раз, когда я приближаюсь к тому, чтобы все было спокойно и хорошо, происходит нечто подобное…

– А ты никогда не думала, что это происходит с тобой, потому что ты достаточно сильна, чтобы с этим справиться? – спросил Брюс.

Он наклонился, прижал мою руку на своем бедре и повел ее вверх.

– Ты такая сильная, Кэнни, – жарко прошептал он.

– Я просто… – пробормотала я. – Я бы хотела…

И тут он меня поцеловал. На его губах был привкус соли и кетчупа. Его язык проскользнул в мой рот. Я закрыла глаза и позволила себе забыться.

Выходные я провела в квартире Брюса. Это был один из тех периодов, когда у нас все шло как надо: хороший секс, вкусная еда в ресторане, ленивые послеобеденные часы за чтением газеты. А потом я возвращалась домой до того, как мы начинали друг друга раздражать.

Мы немного поговорили о моей матери, но в основном я забывалась в Брюсе. Он дал мне свою любимую фланелевую рубашку, чтобы я носила ее дома. Она пахла им, нами. Травка и секс, его кожа и мой шампунь. Рубашка была мне тесна в груди, как и все его вещи. Зато рукава доходили до кончиков пальцев, и я чувствовала себя спрятанной, спокойной, как будто он был рядом, крепко обнимая и держа меня за руки.

Вернувшись домой, в свою собственную постель, я уговаривала себя быть храброй. Я укуталась в рубашку Брюса, легла так, чтобы Нифкину в любой момент было удобно ободряюще лизнуть меня в щеку, и позвонила домой. К счастью, трубку сняла мама.

– Кэнни! – воскликнула она с облегчением. – Где ты была? Я звонила и звонила…

– Я оставалась у Брюса, – ответила я и солгала: – У нас были билеты в театр.

С театрами у Брюса не заладилось. Плохо с концентрацией внимания.

– Ну… – протянула мать, – ладно. Прости, что все на тебя так внезапно свалилось. Наверное, мне следовало… нужно было подождать и, скорее всего, рассказать обо всем лично…

– Или, по крайней мере, не на работе, – добавила я.

– Верно. – Мать нервно рассмеялась. – Прости.

– Ничего страшного.

– Что ж… – Я почти слышала, как у нее в голове крутятся шестеренки. – Ты хочешь что-нибудь спросить?

Я глубоко вздохнула:

– Ты счастлива?

– Чувствую себя так, словно вернулась в старшую школу! – просияла мать. – Я чувствую… я даже не могу описать свое состояние.

«Пожалуйста, не пытайся», – подумала я.

– Таня правда обалденная. Вот увидишь.

– Сколько ей лет? – спросила я.

– Тридцать шесть, – ответила моя мать пятидесяти шести лет.

– Женщина помоложе, – подколола я.

Мама хихикнула. Вы даже не представляете, насколько это тревожный знак. Мама никогда не хихикала.

– Кажется, у нее небольшие проблемы с… личными границами, – рискнула я.

Голос матери стал очень серьезным.

– Что ты имеешь в виду?

– Она позвонила мне в пятницу утром. Я так полагаю, тебя рядом не было.

Короткий шумный вздох.

– Что она сказала?

– Возможно, мне потребуется меньше времени, чтобы передать, чего она НЕ сказала.

– О боже… о, Кэнни!

– Мне, конечно, очень жаль, что она подверглась домогательствам…

– Ох, Кэнни, она не могла! – Но за шокированным испуганным тоном матери слышалась почти гордость.