Короткий шумный вздох.

– Что она сказала?

– Возможно, мне потребуется меньше времени, чтобы передать, чего она НЕ сказала.

– О боже… о, Кэнни!

– Мне, конечно, очень жаль, что она подверглась домогательствам…

– Ох, Кэнни, она не могла! – Но за шокированным испуганным тоном матери слышалась почти гордость.

Как будто она потакала шалостям любимого ребенка.

– Ага, – мрачно бросила я. – Я прослушала всю сагу: от учителя фортепиано, который поиграл на ее клавишах…

– Кэнни!

– …от злобной мачехи до бывшей девушки, страдающей ОКР и зависимой от нее.

– Ох, – выдохнула мама. – Черт.

– Возможно, ей стоит подумать о терапии.

– Она ходит. Поверь мне, ходит. Уже много лет.

– И все еще не уяснила, что не надо выбалтывать незнакомому человеку всю историю своей жизни?

Мама тяжко вздохнула:

– Похоже, что нет.

Я ждала. Ждала извинений, объяснений, хоть чего-то. Но ничего не последовало. После минуты неловкого молчания мать сменила тему, и я стала жить дальше, надеясь, что все это лишь временный этап, мимолетное увлечение или даже дурной сон.

Не повезло. Таня поселилась навсегда.

Что приносит лесбиянка на второе свидание? Чемодан с вещами. Что гей приносит на второе свидание? Какое второе свидание?

Бородатый анекдот, но доля истины в нем есть. После того как они начали встречаться, Таня действительно переехала из подвала кондоминиума своей помешанной обсессивно-компульсивной бывшей в свою собственную квартиру.

Но, как ни крути, на втором свидании они съехались. Я поняла это, когда вернулась домой через шесть недель после того, что мы с братом и сестрой называли «маминым замыканием», и увидела надпись на стене.

В смысле, плакат.

«Вдохновение, – гласила надпись над изображением вздымающейся волны, – это вера в то, что мы можем сплотиться».

– Мам? – позвала я, бросая сумки на пол.

Нифкин тем временем скулил и жался к моим ногам, что было совершенно на него не похоже.

– Я тут, лапочка! – крикнула мама.

Лапочка?.. Я прошла в гостиную, а Нифкин трусливо следовал по пятам. На следующем плакате были изображены резвящиеся дельфины и надпись: «Командная работа». А под всем этим стояли моя мать и женщина, которая могла быть только Таней, обе в одинаковых фиолетовых спортивных костюмах.

– Привет, – произнесла Таня.

– Привет, – повторила мама.

Большая кошка мандаринового цвета спрыгнула с подоконника, нагло подошла к Нифкину и протянула лапу с выпущенными когтями. Нифкин пронзительно взвизгнул и бросился наутек.

– Гертруда! Плохая киса! – гаркнула Таня.

Кошка, на которую это не произвело никакого впечатления, свернулась калачиком в пятне солнечного света посреди комнаты.

– Нифкин! – позвала я.

С верхнего этажа раздался скорбный протестующий вой – так Нифкин сообщал, что не пойдет ни за какие коврижки.

– У вас есть сотрудники, которых нужно мотивировать? – пошутила я, указывая на дельфинов командной работы.

– А? – не поняла Таня.

– Что? – спросила мама.

– Плакаты, – пояснила я. – У нас в типографии висят точно такие же. Рядом с табличкой: «Двадцать семь дней без травм». Для повышения мотивации у коллектива.

Таня пожала плечами. Я ожидала увидеть типичного тренера с жилистыми икрами, упругими бицепсами и строгой стрижкой… и я ошибалась.