Лицо Люси вытянулось.

– Почему никто в меня не верит?! – вопросила она.

В моей семье, а я ее хорошо знаю, рано или поздно кто-то обязательно примется перечислять неудачи Люси – от школы до отношений и работы, с которой она постоянно вылетала.

Я перегнулась через стол и взяла сестру за руку. Она отдернула ладонь.

– Трогать не обязательно! – огрызнулась Люси. – И вообще, что это с тобой?

– Прости, – повинилась я. – Мы не давали тебе шанса.

И тут я услышала голос. К сожалению, принадлежал он вовсе не Богу, а Брюсу.

– Молодец, – сказал он. – Вышло мило.

Я испуганно огляделась.

– Кэнни? – обеспокоенно спросила мама.

– Мне показалось, я что-то услышала, – ответила я. – Не обращай внимания.

И пока Люси болтала о своем агенте, фотосессии и о том, что она наденет, уклоняясь от все более настойчивых вопросов матери о том, заплатят ли ей за это, я жевала индейку с клейкой запеканкой из зеленой фасоли и думала об услышанном.

Я подумала о том, что даже если я никогда больше не увижу Брюса, возможно, мне удастся сохранить часть его или того, чем мы были вместе, если я сама сумею стать более открытой и доброй. Пусть Брюс любил читать нотации, поучать, снисходительно смотреть сверху вниз, но он был, по сути, добрым человеком. А я… ну, я тоже, в личной жизни. Вот только, наверное, зарабатывала я на эту жизнь, будучи недоброй. Но, может, я смогу измениться. И, может, ему это понравится… и когда-нибудь я понравлюсь ему еще больше… и он полюбит меня снова. При условии, конечно, что мы вообще когда-нибудь снова встретимся.

Под столом Нифкин дернулся и зарычал на что-то во сне.

В глазах прояснилось, в голове воцарился холодный порядок. Не то чтобы все мои проблемы резко улетучились – или хотя бы одна, что уж, – но впервые после того как тест на беременность показал мне плюсик, я почувствовала, что смогу с ними справиться. Теперь у меня был ориентир – я могу стать лучше как человек. Лучше как сестра, как дочь, как друг.

– Кэнни? – позвала мать. – Ты что-то сказала?

Я не говорила. Но в тот момент мне показалось, что я ощутила легчайший трепет в животе. Возможно, это была просто еда или мое беспокойство сыграло роль, я знала, что еще ничего не могу чувствовать на самом деле. Но это было похоже на трепет.

Как будто что-то махнуло мне рукой. Крошечной ручкой с пятью пальчиками, растопыренными, как морская звездочка в воде. Привет и до свидания.

В последний день отпуска, перед тем как отправиться обратно в город собирать по осколкам свою жизнь там, где я ее оставила, мы с мамой пошли поплавать. И я первый раз ступила в Еврейский центр с тех пор, как узнала, что именно там соблазнили мою мать. В парилке становилось как-то не по себе.

Но стоя в раздевалке и натягивая купальник, я поняла, что соскучилась по плаванию. По резкому запаху хлорки в носу и пожилым еврейским дамам, которые вышагивали по раздевалке совершенно голые безо всякого стеснения и в процессе обменивались рецептами и советами по уходу за лицом и телом. По ощущению поддерживающей меня воды и возможности забыть почти все, кроме ритма своего дыхания.

Мама проплывала полтора километра каждое утро и двигалась плавно, с эдакой массивной, солидной грацией. Я не отставала от нее примерно половину пути, затем проскользнула на пустую дорожку и некоторое время вяло гребла боком, ни о чем не думая. Роскошь, которую я скоро не смогу себе позволить. Если я хотела разобраться с ситуацией, как я это называла про себя, надо было все сделать в ближайшее время.

Я перевернулась на спину и подумала об ощущении за ужином в День благодарения.