– Ладно, – сонно сказала я маме; мышцы после плавания приятно отяжелели, а веки сами собой начали опускаться. – Никаких гондурасских нянь. Обещаю.

– Может, Люси будет немного помогать. – Мама взглянула на меня, когда мы остановились на красном светофоре. – Ты уже ходила к гинекологу?

– Пока нет. – Я широко зевнула.

– Кэнни!

Она продолжила читать мне лекции о питании, физических упражнениях во время беременности, о том, как она где-то слышала, что витамин Е в капсулах может предотвратить растяжки. Я позволила глазам закрыться. Мамин голос и шуршание шин убаюкивали, и когда мы свернули на подъездную дорожку, я уже почти полноценно спала. Матери пришлось меня потрясти, чтобы разбудить, и тихо позвать по имени.

Удивительно, что она отпустила меня в Филадельфию тем вечером. И, как бы то ни было, я возвращалась домой с багажником, набитым примерно пятью килограммами расфасованной по контейнерам индейки и пирога. И то я смогла уехать только после клятвенного заверения, что утром первым делом запишусь на прием к врачу и что мать скоро сможет приехать ко мне в гости.

– Обязательно пристегивайся, – сказала она, когда я загружала возмущенного Нифкина в переноску.

– Я всегда пристегиваюсь.

– Позвони, когда узнаешь дату родов.

– Позвоню! Обещаю!

– Ладно, – смирилась она, протянула руку и погладила меня по щеке кончиками пальцев. – Я тобой горжусь.

Я хотела спросить почему. Что я сделала такого, чем можно гордиться? Залет дочери от парня, который не хочет иметь с ней ничего общего, – так себе тема на похвастаться перед друзьями из книжного клуба или отправить в Еженедельник выпускников Принстона. Быть матерью-одиночкой, возможно, уже не так страшно среди кинозвезд, но, судя по тому, что я наблюдала у своих разведенных коллег, для обычной женщины – это сплошная морока. И, конечно, тоже не основание для праздника или гордости.

Но я не спросила. Просто завела машину и поехала и махала маме в ответ, пока она не скрылась из виду.

В Филадельфии все выглядело по-другому. Или, может, это было просто потому, что теперь я видела все по-другому. По пути наверх я заметила, что мусорный бак перед квартирой на втором этаже полон пивных банок, а из-за двери доносится пронзительный закадровый смех. На улице сработала сигнализация автомобиля, где-то поблизости разбилось стекло. Обычный фоновый шум, который я почти не замечала большую часть времени, но должна была начать замечать сейчас… когда на мои плечи легла ответственность за другое существо.

Моя квартира на третьем этаже за пять дней моего отсутствия покрылась тонким слоем пыли, и в ней стоял затхлый запах. «Здесь негде растить ребенка», – думала я, открывая окна, зажигая свечу с ароматом ванили и отыскивая щетку для уборки.

Я поставила Нифкину свежий корм и воду. Подмела полы. Разобрала белье, чтобы постирать на следующий день, и посудомоечную машину, убрала еду в морозилку, сполоснула и повесила сушиться купальник. На середине составления списка покупок, где-то между цельным обезжиренным молоком и свежими яблоками я вдруг поняла, что даже не проверила голосовую почту, вдруг кто-нибудь звонил… вернее, вдруг мне звонил Брюс. Шансы минимальные, но я вспомнила про презумпцию невиновности. Имеет же он на нее право?

И когда выяснилось, что он не звонил, меня охватила грусть, но не та острая, нервная, тревожно-болезненная печаль, не всепоглощающая уверенность, что я умру, если он не будет меня любить, которую почувствовала той ночью в Нью-Йорке с Макси.

– Он меня любил, – осторожно сообщила я подметенной комнате.