Я была в таком шоке, когда он взялся за дверную ручку, что смогла сказать лишь:

– Ты с ума сошел? Разумеется, нам не было бы все равно. Ты наш отец…

Он снова надел очки. Я видела его глаза за стеклами, светлые, водянисто-карие.

– Ты теперь уже слишком взрослая. Вы все.

– Считаешь, что лишь потому, что мы выросли, не имеет значения, как ты с нами обошелся? Ты правда считаешь, что потребность в родителях можно перерасти, как трехколесный велосипед или стульчик для кормления?

Он выпрямился во весь рост, во все свои сто семьдесят шесть сантиметров, и закутался в эфемерный плащ власти, свойственной докторам, так ощутимо, словно он надел зимнее пальто.

– Я считаю, – произнес он медленно и четко, – что многие люди в конечном итоге разочарованы собственной жизнью.

– И ты хочешь быть для нас разочарованием?

Отец вздохнул:

– Я ничем не могу тебе помочь, Кэнни. Не знаю, чего ты хочешь, но могу сказать сразу – мне нечего тебе дать. Никому из вас.

– Нам не нужны твои деньги…

Он посмотрел на меня почти ласково.

– Я говорю не о деньгах.

– Почему? – спросила я. – Зачем заводить детей и бросать их? Вот этого я не понимаю. Что мы тебе сделали?..

Я осеклась и сглотнула.

– Что такого ужасного сделал кто-то из нас, что ты решил никогда больше нас не видеть? – Даже произнося эти слова, я уже знала, как они нелепы.

Я понимала, что ни один ребенок не может быть настолько плохим, неправильным, уродливым, не может быть чем-то таким, что заставило бы родителей уйти. Я знала, что мы не виноваты ни в чем. Мы не виноваты. Мысль крутилась в голове. Я могла бы отпустить ее, могла бы сбросить это бремя и стать свободной.

За исключением маленькой детали. Понимать что-то головой – это одно, и совсем другое, когда сердце обуревают чувства. И в тот момент я поняла, что Макси права. Что бы ни сказал мой отец, какой бы ответ он ни дал, какое бы оправдание он ни придумал, все это не то. Ничего из этого никогда не будет достаточно.

Я уставилась на отца. Я ждала, что он спросит о чем-нибудь, спросит, что со мной стало. Где живу, что делаю, с кем связала свою жизнь. Вместо всего этого он покачал головой и отвернулся к двери.

– Эй! – окрикнула я.

Отец повернулся, и у меня перехватило горло. Что я хотела ему сказать? Ничего. Я хотела, чтобы он спросил у меня, как я живу, кем стала, что со мной случилось. Я смотрела на него, а он ничего не сказал. Просто ушел.

Против воли я потянулась за ним, за каким-нибудь знаком, хоть за чем-то, когда он выходил. Мои пальцы соскользнули по белому накрахмаленному халату.

Он не остановился. Даже не помедлил.

Вернувшись, я убрала кольца в бархатную коробочку, смыла макияж с лица и гель с волос. Потом я позвонила Саманте.

– Ты не поверишь, – начала я.

– Скорее всего, – отозвалась она, – но ты попробуй. Рассказывай.

Я рассказала все.

– Он не задал ни единого вопроса, – завершила я рассказ. – Ему было не интересно узнать, что я тут делаю, чем занимаюсь в жизни. Мне кажется, он даже не заметил, что я беременна. Ему было просто плевать.

Саманта вздохнула:

– Это ужасно. Я представить не могу, что ты сейчас чувствуешь.

– Я чувствую… – тихо проговорила я, посмотрела на воду, потом на небо. – Я чувствую, что готова вернуться домой.

Макси печально кивнула, когда я рассказала ей о своих планах, но не стала уговаривать остаться.

– Ты закончила со сценарием?

– Закончу через пару дней, – ответила я.