– Кэнни, – заговорила Сэм, – я пришла…

– …как только услышала, – закончила я.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Саманта. – Как ребенок?

– Я чувствую себя хорошо, а ребенок… она в детской реанимации. Врачи должны подождать и посмотреть.

Саманта вздохнула. Веки тяжелели. Я почувствовала себя совершенно измученной. И внезапно голодной.

Я села, подпихнув под спину еще одну подушку.

– Слушай, а который сейчас час? Когда ужин? У тебя, случайно, в сумочке банана нет? Или чего-нибудь в этом роде?

Саманта поднялась на ноги, благодарная, что у нее есть возможность чем-то занять себя.

– Пойду проверю… так, а это что?

Она указала на коробку из-под выпечки, которую оставил доктор Кей.

– Не знаю, – я пожала плечами. – Это доктор Кей принес. Загляни.

Сэм распутала бечевку и открыла коробку. Внутри оказался эклер из кондитерской «Розовая роза», кусочек шоколадного хлебного пудинга из «Силк-Сити», пирожное, все еще завернутое в оберточную бумагу «Ле Бю», и полкило свежей малины.

– Невероятно, – пробормотала я.

– Ням-ням! – прокомментировала Саманта. – Откуда он узнал, что тебе нравится?

– Я говорила, – ответила я, тронутая, что доктор все помнит. – Для курсов похудения нам нужно было записать любимые блюда.

Сэм отрезала мне кусочек эклера, но, оказавшись во рту, он приобрел привкус пыли и камней. Я из вежливости проглотила кусочек, отпила воды и сказала Сэм, что устала и хочу спать.

Я пробыла в больнице еще неделю, выздоравливая, в то время как Джой росла и становилась сильнее.

Макси появлялась каждое утро, садилась рядом со мной и читала журналы «Пипл», «ИнСтайл» и «Энтертеймнт уикли», приукрашивая каждую историю сведениями из своего личного запаса.

Мать и сестра оставались со мной днем, поддерживая беседу, стараясь избегать слишком долгих пауз, которые возникали там, где я обычно острила.

Саманта приходила каждый вечер после работы и потчевала меня филадельфийскими сплетнями о древних угасших звездах, у которых Габби брала интервью, и о том, как Нифкин останавливался на полпути, садился перед моим домом и отказывался двигаться с места.

Энди пришел со своей женой и коробкой знаменитого шоколадного печенья с Четвертой улицы и открыткой, которую подписали все в отделе новостей. «Выздоравливай скорее» – гласила надпись.

Я сомневалась, что это возможно, но Энди об этом не сказала.

– Их беспокоит твое состояние, – прошептала мне Люси, пока мама в коридоре разговаривала с медсестрами. – Хотят, чтобы ты поговорила с психиатром.

Я промолчала. Люси выглядела серьезно обеспокоенной.

– Назначили доктора Мелберн, – заговорщицки продолжала Люси. – Я ходила к ней какое-то время. Она ужасна. Тебе лучше взбодриться, начать больше общаться, иначе она будет задавать вопросы о твоем детстве.

– Кэнни не обязана общаться, если не хочет, – сказала мама, наливая в чашку имбирный лимонад, который никто не собирался пить.

Она поправила цветы, в четырнадцатый раз взбила мне подушки, села, потом снова встала, ища, чем бы еще заняться.

– Кэнни просто нужно отдохнуть.

Спустя три дня Джой сделала свой первый вдох без аппарата искусственной вентиляции легких.