Веки настолько отяжелели, что мне едва удавалось держать глаза приоткрытыми.

Доктор провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Я бездумно прильнула к прикосновению, как кошка.

– Мне так жаль, – прошептал он. – В твоей жизни было столько печали.

Я вздохнула, размышляя над его словами.

– Это совсем не новость, – подвела я итог.

Доктор улыбнулся:

– Я просто хотел, чтобы ты знала. Хотел увидеться, чтобы мог сказать…

Глаза широко распахнулись, и я уставилась на него в темноте.

– Не обязательно справляться со всем в одиночку, – проговорил он. – Есть люди, которым ты дорога. Ты просто должна позволить им помочь.

– Нет, – ответила я. – Это не так.

Я нетерпеливо потрясла головой.

– Ты знаешь, что такое любовь? – спросила я.

Доктор серьезно обдумал этот вопрос:

– Кажется, я как-то слышал об этом песню.

– Любовь – это коврик, который из-под тебя выдергивают. Любовь – это Люси ван Пельт, которая всегда поднимает мяч в последнюю минуту, чтобы Чарли Браун упал на задницу. Любовь, это когда в нее веришь, а она уходит. Любовь для лохов, и я больше никогда не буду лохом.

Я закрыла глаза и увидела себя такой, какой была несколько месяцев назад. На полу туалета с бликами в красиво окрашенных волосах, с макияжем, в дорогих туфлях, модной одежде и бриллиантовых серьгах, которые не смогли защитить меня, не смогли отвести волка от моей двери.

– Я хочу дом с деревянными полами, – проговорила я, – и не хочу, чтобы кто-то заходил внутрь.

Он перебирал мои волосы и что-то говорил.

– Кэнни, – повторил доктор, – так не должно быть.

Я распахнула глаза и уставилась на него в темноте.

– А как еще может быть? – спросила я вполне резонно.

Доктор наклонился и поцеловал меня.

Он поцеловал, а я сидела неподвижно, потому что была слишком потрясена, чтобы что-то сделать или двинуться.

Он поднял голову:

– Прости…

Я наклонилась к нему.

– Деревянные полы, – прошептала я и поняла, что дразню его, улыбаюсь… прошло так много времени с тех пор, как я улыбалась.

– Я дам тебе все, что смогу, – сказал он, глядя на меня.

Сомнений не оставалось, он каким-то образом, о чудо из чудес, воспринимает все это всерьез. А потом он снова поцеловал меня, натянул простыни до моего подбородка, положил свою теплую руку мне на макушку и вышел из комнаты.

Я слышала, как закрылась дверь, как он устраивается на диване. Я прислушивалась, пока он не выключил свет и дыхание мужчины не стало ровным и глубоким. Я слушала, плотнее завернувшись в одеяла, удерживая вокруг себя чувство безопасности, того, что меня укутали и обо мне заботятся. И тут, впервые с момента рождения Джой, мне в голову пришла мысль. Прямо там, в темноте, я подумала, что могу продолжать бояться вечно. Могу продолжать вечно идти, вечно носить в груди свою ярость, горячую и тяжелую. Но, может быть, есть другой способ.

«У тебя есть все, что нужно», – сказала мне тогда мама.

И, может быть, все, что мне было нужно, это смелость признать, что я в ком-то нуждаюсь? В ком-то, на кого я могу опереться. И тогда я бы смогла, смогла стать хорошей дочерью и матерью. Может быть, тогда я могла бы быть счастлива. Может быть, я бы смогла.

Я выскользнула из постели. Пол холодил босые ноги. Крадучись, я выскользнула из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Подкравшись к дивану, где доктор заснул, уронив книгу, я опустилась рядом на пол и наклонилась так близко, что почти уткнулась губами ему в лоб.