– А эмоционально? – не отстал доктор.

Бонни вздохнула.

– Тошнит от школы, – буркнула она. – Мне там говорят гадости.

Я глянула на нее украдкой. Бонни крепко жмурилась, лежащие на мешковатых джинсах руки сжались в кулаки. Очевидно, за те десять лет с тех пор, как я отмучилась, старшая школа не стала ни добрее, ни ласковей. Мне захотелось коснуться плеча Бонни. Сказать, что дальше будет лучше… правда, с учетом недавних событий в моей жизни, уверенности в этой максиме у меня поубавилось.

– Лили?

– Умираю с голоду, – быстро сказала та.

– А эмоционально?

– Э-э… в норме.

– Просто в норме? – уточнил доктор.

– Вечером покажут новую серию «Скорой помощи». Так что плохо быть точно не может.

– Эстер?

– Мне стыдно. – И она разрыдалась.

Я открыла глаза. Доктор вытащил из кармана маленькую упаковку бумажных салфеток и протянул их Эстер.

– Почему стыдно? – мягко спросил он.

Эстер слабо улыбнулась:

– Еще до начала я смотрела на пластиковую отбивную и думала, что выглядит же довольно вкусно.

Напряжение спало. Рассмеялись все, даже доктор. Эстер хлюпала носом и вытирала глаза.

– Не волнуйтесь, – успокоила ее Лили, – я думала ровно то же самое про кусочек масла на пищевой пирамиде.

Доктор кашлянул:

– И Кэндис?

– Кэнни, – поправила я.

– Как вы себя чувствуете?

Я закрыла глаза лишь на секунду и тут же увидела лицо Брюса, его карие глаза напротив моих. И Брюс говорил, что любит меня.

Я вперилась взглядом в доктора.

– У меня все хорошо, – ответила я, пусть это и не было правдой. – Все хорошо.

– Как прошло? – поинтересовалась Саманта.

В тот вечер мы бок о бок пыхтели на кардиотренажерах.

– Пока неплохо, – отозвалась я. – Препарат еще не дали. Но доктор, который ведет занятия, вроде бы ничего такой.

Какое-то время мы продолжали в молчании, под поскрипывание аппаратов у нас под ногами и грохот музыки с выкриками тренера по фанк-аэробике неподалеку. Наша тренажерка нацелилась на привлечение новых клиентов, предлагая активность на любой вкус и цвет: пилатес, госпел-аэробика, интервальный спиннинг и нечто под названием «Пожарный тренинг» с полным фаршем в виде шлангов, лестниц и манекена весом в сорок пять кило, которого нужно таскать вверх-вниз по ступенькам. Крыша меж тем протекала, кондиционеры работали через пень-колоду, а джакузи стояли на вечном ремонте.

– А как в целом день, дорогая? – спросила Сэм, утирая взмокшее лицо рукавом.

Я рассказала о письме яростного защитника Селин Дион, мистера Дейффингера.

– Ненавижу читателей, – охнула я, когда тренажер переключился на более высокую скорость. – Вот почему им надо принимать все так близко к сердцу?

– Наверное, он считает, что раз ты насолила Селин, то заслуживаешь того же.

– Ага, но она-то достояние общественности. А я – всего лишь я.

– Только большего размера.

– И с лучшим вкусом. И без, – сурово продолжила Саманта, – расчета выскочить замуж за своего семидесятилетнего менеджера, который знает тебя с двенадцати лет.

– О, и кто же теперь критик? – умилилась я.

– Чертовы канадцы, – буркнула Саманта.

Она проработала в Монреале три года, пережила там роман, завершившийся полным фиаско, и с тех пор не находила для наших северных соседей ни единого доброго слова – даже о Питере Дженнигсе, новости с которым упорно отказывалась смотреть, заявляя, что он имеет наглость занимать должность, по праву принадлежащую американцу, то есть человеку, который хоть слова выговаривал бы правильно.