Я поморщилась. Фразу дословно я не помнила, но звучало определенно как будто из моих уст.

– И если ты ему вдруг позвонишь, – продолжала Саманта, – что ты ему скажешь?

– Привет, как дела, планируешь в ближайшее время опять меня печатно унизить?

На самом деле у меня была отсрочка длиной в месяц. Свою октябрьскую колонку Брюс поименовал «Любовь и “морковь”». Кто-то – я почти не сомневалась, что Габби, – днем ранее оставил экземпляр на моем рабочем столе. Я с замиранием сердца тут же проглотила статью и успокоилась, только убедившись, что в ней нет ни слова про К. По крайней мере, в этом выпуске.

«Настоящие мужчины используют “защиту”» – гласила первая строка. Смешно, если учесть, что за три года наших отношений Брюс был практически полностью избавлен от унизительного латекса. Мы оба сдали анализы и убедились, что ничем не болеем, и после нескольких разочарований, когда стоило мне достать «резинку», как у Брюса тут же все падало, я перешла на противозачаточные. Этот крошечный нюанс в статье, конечно, отсутствовал, как и тот, что надевать изделие на него приходилось мне – отчего я чувствовала себя мамашей-наседкой, которая завязывает своему сыночку шнурки.

«Облечься в латекс – не просто долг, – наставлял Брюс читательниц журнала. – Это преданность, зрелость, уважение ко всему женскому полу – и знак его любви к тебе».

Воспоминания о реальном отношении Брюса к презикам пока что оставались для меня слишком больной темой. Мысль о нас в постели заставила меня съежиться от нахлынувших чувств, потому что за ней по пятам ворвалась и другая: «Этого больше никогда не повторится».

– Не звони ему, – заключила Сэм. – Я знаю, сейчас тебе очень плохо, просто ужасно, но все пройдет. Переживешь.

– Ну спасибо, Глория Гейнор , – буркнула я и ушла в душевую.

Когда я вернулась домой, автоответчик мигал. Я нажала на воспроизведение и услышала Стива:

– Помнишь меня? Из парка? Слушай, хотел спросить, может, все-таки пропустим по пивку на этой неделе или поужинаем? Если да, позвони.

Я улыбалась, пока выгуливала Нифкина, пока готовила себе на ужин куриную грудку, батат и шпинат; сияла от уха до уха все двадцать минут консультации с Сэм по вопросу Стива, «симпатяжки из парка». Ровно в девять я набрала его номер. Судя по голосу, Стив был рад меня слышать. Он оказался… классным. Веселым, внимательным, интересовался, чем я занималась. Мы быстро пробежались по основным пунктам нашей биографии: возраст, колледж, «ой, а ты знаешь Джени из моей старшей школы» и тэ дэ, родители и семья (про лесбийскую мать я пока умолчала, оставила что обсудить в случае второго свидания), и перекинулись парой слов на тему своего нынешнего одиночества (я в двух предложениях изложила разрыв с Брюсом, Стив поведал о девушке в Атланте, которая пошла учиться на медсестру, а он переехал сюда). Я поделилась со Стивом, как обозревала кулинарный конкурс от «Пиллсбери». Стив рассказал мне, что увлекся каякингом. Мы договорились поужинать в субботу, а потом, быть может, заскочить в кино.

– Ну, вдруг все образуется, – заключила я, обращаясь к Нифкину, которому было как-то все равно. Три раза перевернувшись, он устроился на подушке. Я надела ночную рубашку, стараясь даже мельком не смотреть на свое отражение в зеркале ванной комнаты, и отправилась спать с осторожно-оптимистическим настроем: у меня все-таки оставался шанс не умереть в одиночестве.